— Кому ты передаешь письма? От кого приносишь ответы? Назови имя, местность.

Монах замер, а капюшон дрогнул. Он медленно покачал головой, продолжая пытаться закрыть дверь, но Лоркан не отпустил хватку.

— Говори правду, — прорычал он, наклоняясь ближе, чувствуя, как под пальцами бьется чужой и участившийся пульс. — Или я вырву ее с твоим языком. На чьей ты стороне?

Монах не сопротивлялся, но посверлив взглядом капитана, медленно поднял голову, позволяя капюшону сползти и открыть лицо среднего возраста, бледное, как пергамент, с впалыми щеками и глазами, затянутыми мутной, молочной пеленой слепоты. Он приоткрыл рот, будто собираясь заговорить, но Лоркан увидел пустоту, зияющую черную дыру вместо языка, и его пальцы рефлекторно разжались, отступая на шаг.

— Господь всемогущий… — выдохнул он с леденящим ужасом в голосе. — Кто лишил тебя голоса…?

Монах молчал, покачав головой и медленно поднимая руку, показав тыльную сторону ладони, где чернел свежий, неровный шрам от раскаленного железа: символ Церкви, выжженный лишь для подсчета заклейменных.

— Прочь, — тихо сказал Лоркан, отступая к порогу. — Перешагнешь черту и я найду тебя и мне будет плевать на значимость твоей фигуры среди остальных пешек.

Дверь тихо щелкнула, закрываясь перед ним, и Лоркан остался стоять в полумраке, слушая, как за стеной стихают шаги, а затем развернулся, окликнув подходящую близ покоев охрану:

— Вы двое! За мной. Сейчас же. Остальным — оставаться на постах, ни шагу в этот коридор.

Когда сапоги стражи и капитана удалились за поворот, дверь кельи бесшумно отворилась вновь, и монах вышел к узкому балкону, выходящему на внутренний двор. Протянув руку вперед ладонью вверх, в жесте, который был одновременно мольбой и приказом, с его запястий, с шеи и с груди поползли темные и будто живые пульсирующие линии, отделившиеся от кожи. Они всколыхнулись черной, маслянистой дымкой, обвились вокруг тела, сжали, трансформируя кость и плоть за долю секунды, и там, где стоял человек, теперь взмахнул крыльями крупный, угольно-черный коршун. Он шагнул в пустоту, ловя восходящий поток воздуха, и устремился на запад, рассекая облака.

Лоркан, спрятавшийся за массивной каменной колонной, выдохнул, прислонился плечом к холодному камню, провожая взглядом очертания в небе:

— С кем ты связался, старик… Даже с дьяволом договорился, лишь бы не отпускать поводья.

Коршун летел быстро, не чувствуя усталости. Крылья рассекали влажный воздух, ветер трепал перья, несущие запах далеких болот и гари. Когда каменный выступ, поросший лишайником, показался из-за гряды холмов, птица сложила крылья, камнем рухнув вниз, и в момент касания земли дымка вновь обвила силуэт, возвращая человеческую форму. Монах снял капюшон, достав из складок рясы свиток Валериуса, и положил его на плоский камень, отходя в тень раскидистого древа. Из-за ствола вышла женщина, безмолвно походя к клочку бумаги. Почти незримыми движениями она подняла письмо, вчитываясь в строки перед собой.

— Скажи хозяину, — произнесла она, не глядя в сторону тени монаха, — что он может прибыть со своими убийцами к завтрашнему закату.

Она провела ладонью над текстом, и чернила, послушные ее воле, поплыли, перестраиваясь и формируя новые слова. Монах шагнул вперед, забирая свиток, что вновь лег на каменистую поверхность, но прежде чем он успел отступить, женщина резко шагнула к нему, схватив за подбородок и заставив поднять слепое лицо:

— И каково это, предатель… Нести яд своей же крови?

Монах не проронил ни слова и она отпустила его с легким и брезгливым движением, будто коснулась гнили. Не оглядываясь, ведьма скрылась из виду, а дымка вновь обвила монаха, расправляя тяжелые перья крыльев. Коршун взмыл в небо, унося ответ обратно к каменным стенам.

— Выходи, ведьма. Твой взгляд даже мертвый почует и встанет из могилы. — отрезал Валериус, поднимая взгляд.

Ветер резко стих, сменившись тяжелым и влажным покоем. Туман, который начал подниматься от земли рывками, словно дыша, окружил солдат плотным и холодным кольцом.