Капище, стоящее посередине и сложенное из грубых камней, сразу бросалось в глаза. Три менгира, вкопанных в землю треугольником, а в центре — плоский жертвенник, потемневший от времени и, возможно, от того, что на него проливалось не единожды.

Остановившись перед капищем, Валериус брезгливо провел пальцами в кожаных перчатках по шершавой поверхности.

— Брать силу от земли и благословение от неба... Наивно. Истинная сила и власть не делятся, требуют всего или ты ничего не получаешь взамен своим жертвам.

Лоркан перевёл взгляд с капища на скалы, где в тени, невидимые для обычных глаз, уже стояли Туата. Он не видел их, не знал, но чувствовал так отчетливо, что волосы на затылке встали дыбом. Воздух стал плотнее, тяжелее, пахнущим озоном и пылью старинных и потерянных на века катакомб.

— И что же с ними? — спросил он наконец.

— То, что должно быть, — буднично ответил Валериус. — Крыс травят, дом очищают и восстанавливают порядок. Чтобы спасти лес, нужно позволить огню выжечь сухостой…

Архиепископ не верил в случайности. Потому три дня назад, сидя за массивным дубовым столом, покрытым картой епархий, старательно выводил письмо. Не спеша, каждым росчерком гусиного пера выстраивая ловушку, замаскированную под руку помощи, приглашая главу ковена на «освящение новых пастбищ», обещая полную амнистию за прошлые грехи и доступ к закрытым архивам инквизиции, где хранились имена отступников, готовых продать старую веру за серебро. В конце, словно невзначай, упоминая, что для проведения ритуала потребуется личное присутствие верховной ведьмы в центре ослабленного защитного периметра, чтобы синхронизировать потоки благодати. Это было не приглашением, а координатой, завернутой в бархат. Печать Церкви, приложенная к пергаменту тяжелым сургучом и перетянутая золотой нитью, служила маяком, который должен был сработать, когда ковен решит, что наконец-то перехитрил систему.

Тогда Лоркан вошел в кабинет без стука, привычно выпрямив спину, но холодные и цепкие глаза, мгновенно скользнули по свитку, лежащему на столе, и он не стал скрывать легкого, едва уловимого напряжения в области челюсти.

— Кому несем слово, ваше преосвященство?

Валериус не поднял головы, аккуратно сворачивая пергамент и завязывая золотую нить узлом.

— Передать монаху из южного крыла, — тихо приказал архиепископ. — Церкви нужны не уши или языки, а глаза, Лоркан.

— Понял, — кивнул капитан, забирая свиток, но чувствуя странную, липкую тяжесть от пергамента, будто он был пропитан не чернилами, а кровью еще не принесенных во славу святого порядка жертв. — Передам лично.

— Скажи, чтобы не тянул, — добавил Валериус, наконец откладывая перо. — Время работает против нас.

Лоркан вышел, закрывая за собой тяжёлую дубовую дверь, которая отсекла свет кабинета, погрузив коридор в полумрак, и направился в жилую часть собора, где воздух был спертым, пропитанным запахом старого воска, сырого камня и дешевого ладана. Смола не могла перебить запах затхлости и долгого одиночества в пустынных коридорах, где узкие окна-бойницы пропускали лишь бледные и холодные полосы света, ложащиеся на выщербленные плиты полов. Стены оставались голыми, лишенными фресок, и только ниши с распятиями да тяжелые железные засовы на дверях келий напоминали, что это место покоя, а не тюрьмы, хотя разница была почти неуловима. Капитан остановился у третьей двери слева, где на косяке был выцарапан едва заметный знак, и постучал. Дверь приоткрылась без скрипа, и в проеме возникла фигура в грубой, серой рясе с натянутым глубоко капюшоном. Лица под ним не было видно, только тень под тканью и дрожащие, бледные пальцы, протянутые за свитком.

— Письмо от архиепископа, — произнес Лоркан, не повышая голоса, но четко выговаривая каждое слово.

Монах забрал письмо почти жадно, и кивнул, не издавая ни звука и медленно закрывая створку. Неожиданно даже для себя Лоркан вбил свой сапог в щель, рванув дверь на себя и шагнув внутрь. Он схватил монаха за грубую ткань на груди и с силой припечатал к холодной каменной стене, так что пыль посыпалась с потолка.