Ошеломляющая свежесть шолоховского письма во многом определялась этой чертой его поэтики: «баба квелая и пустомясая» (I, 71), «порожние сумки ее блеклых щек смяла тревога» (I, 153), «холодом и ознобом ошиновало спину» (I, 216) (...). Народное слово (в том числе диалектное, даже не всегда до конца понимаемое по смыслу) у Шолохова естественно и богато в своем звучащем поэтическом внушении («очунелась, никак», «шморгал носом» ...) и выгодно отличается от заученно-замученной его реанимации из словарей для вполне вроде бы нужной и благородной задачи — расширить язык за счет утраченного и забытого. Там — целостная органика и первородство, здесь — чужеродная, нарочитая инкрустация в свой текст, скрипящая, как песок, на зубах читателя.
стр. 89—90
Это Светлана Григорьевна так — не называя имени — приложила другого нобелевского лауреата — Солженицына, именно у него был «Русский словарь языкового расширения», в котором писатель (и, кстати, академик Российской академии наук (РАН) по отделению историко-филологических наук) собирал редкие и малоупотребительные слова в надежде расцветить ими родную речь. Я про этот словарь, кстати, тоже пишу в книге, очень похожие лексемы сочиняла нейросеть прошлого поколения (стр. 153).
Отчего же С. Г. Семенова так не любит Солженицына? Да еще и избегает его упоминания по имени? Может быть, это и дело личного вкуса, но есть системная причина: Александр Исаевич был активным сторонником версии о том, что «Тихий Дон» не принадлежал перу Шолохова, то есть он идейный враг всех шолоховедов. Солженицын даже написал предисловие к книге «Стремя „Тихого Дона“», вновь актуализировавшей «шолоховский вопрос».
А как на самом деле обстоит дело с авторством «Тихого Дона», тут.