“Катарсис”. У Аристотеля это многозначный термин. Он означает “очищение через сострадание”, но “очищение” не только в этическом, но и в познавательном смысле: как избавление от “гари”, которая мешает гармонично чувствовать и ясно понимать действительность.
Игры могут стремиться к тому же. Они пытаются установить эмоциональную связь игрока и героя (или роли) и подводят его к моменту, когда в “эмоциональном пике” перед игроком обнажится “система мира”, нечто универсальное — стоящее за частным.
Искусство — это “рефлексивный институт”, который “обживает реальность” не только рациональными методами. Оно даёт возможность человеку ощутить и освоить реальность, а не только “понять”. И “иммерсивная сила” игры — работает именно на это.

“Созерцание”, освобождающее от повседневной реальности “желания быть”, о котором говорил Шопенгауэр.
Игра работает с этим через вовлечение в игровой мир, через отчуждение от повседневности и погружение в символическую реальность игры, которая является “выжимкой реальности”, её квинтэссенцией, её сущностной моделью.
Вопрос только в том, чтобы эта модель и этот игровой мир обнаруживали хоть что-то, лежащее за пределами “повседневности”, а не просто заменяли одну повседневность — другой. Но такой же вопрос — справедлив и для любого другого искусства.

Этот список можно было бы продолжать, потому что, как я уже говорил, — игры удивительно синкретичны и впитывают в себя не только конкретные решения, найденные в других сферах искусства, но и общие принципы, методы, жанры и стили.

Но стоит прямо ответить на вопрос: если задача игры в контексте искусства — поставить проблему, то как она это делает? Почему мы можем называть этот метод художественным?

Потому что он использует те же приёмы, которыми действует традиционное искусство:
Игра “подражает” реальности в своей “игровой модели”. Мимесис.

Игра погружает игрока в “художественную реальность” и через художественные символы помогает ему чувственно её пережить. А в точке наивысшего эмоционального напряжения — “очиститься” душой и разумом. Катарсис.

Игра даёт игроку возможность “созерцать” трансцендентное, когда игрок обнаруживает за феноменами игрового мира принципы и концепцию и делает “перевод” с языка игры — на язык реальности.

И всему этому игре есть что добавить.
У игры есть своя специфика, свой особый художественный приём:
возможность и даже “необходимость действовать”, проявлять себя и свою волю.
Игра сталкивает Игрока с Выбором, принуждает его принимать решение, раскалывает мир на альтернативы и обнажает противоречие — требующее разрешения.
И через это разрешение — “определяет” героя и игрока.
Этот “раскол”, противоречие и созданная нами потенция к его разрешению волей игрока — и является той особенностью, которую добавляет игра — в практику искусства.
Если мы зачем-то и нужны в художественном процессе, то именно за этим.

Конечно, это некоторая идеализация. Большинство игр — “не играют” в искусство, они решают другие задачи.
Ровно так же большинство книг, фильмов, картинок в интернете — это что-то другое, что-то, что реализует другие наши потребности: в эмоциях, в разрядке, в удовольствии, в общении, в “забытьи”.

Игра — это форма. Форма не определяет ни назначения, ни содержания. Игры могут быть развлекательными, образовательными, азартными.
Но для меня очевидно, что в эту форму может быть влито так же и художественное содержание: “Нечто” — что преображает людей, “нечто” — что позволяет нам понимать себя и наш мир, “нечто” — что заставляет нас “дрожать”, неожиданно открыв для себя тот или иной аспект реальности.
Не всякая игра — искусство. Быть может, ещё ни одна игра — не стала таким же значимым Произведением, как великие книги, картины, фильмы великих мастеров прошлого.
Но в чём я уверен: Игры способны на это.