4 октября 1941 года родился Роберт Уилсон.

Роберт Уилсон – абсолютный автодидакт и гений. Кто он? Режиссер? Художник? Драматург? Он един во всех своих ипостасях. Границы между общепринятыми жанрами искусства в его творчестве очень условны. Я видела разные постановки Уилсона, и везде – будь то оперная эпопея Вагнера «Кольцо нибелунга» или одноактный спектакль «Ожидание» на музыку Шенберга для Джесси Норман, подруги его юности, – ему удавалось создать магнетизирующую зрителя атмосферу, благодаря трем китам всех его художественных высказываний. Это три основополагающие понятия: время, свет, жест.

Я до сих пор помню сцену из «Ожидания», увиденного в далеком 2002 году. На сцене – условный дом с множеством горящих окон. В течение долгого музыкального фрагмента на этот дом предельно медленно опускается огромный булыжник. Опускается невидимо, но неизбежно, миллиметр за миллиметром. Пропорции утрированы – булыжник в три раза больше многоэтажного дома, – течение времени замедленно, динамика музыки усиливается в контрасте с протяженным «падением» булыжника. Окна в доме одно за другим гаснут, меняя световое пространство всей сцены. Помню физическое ощущение надвигающейся катастрофы... В каждой детали – метафора. Сценография не иллюстрирует музыку, а создает параллельную визуальную партитуру, рождая новые смыслы.

Мы познакомились, кажется, в конце 1990-х, когда Уилсон привозил в Париж драматический спектакль «POEtry» на музыку Лу Рида и поэзию Эдгара Аллана По. Простая на первый взгляд сцена: на фоне идиллического, солнечного пейзажа движется пара, мужчина и женщина. Точно, как на аптекарских весах, выверены шаги, поворот головы, движения пальцев... Даже сегодня, спустя двадцать лет, когда детали из памяти стерлись, осталось ощущение тахикардии и сдавленного дыхания от этой сцены. Уилсон создает совершенно искусственное зрелище, которое провоцирует в вас взрыв живой, тревожной эмоции. И так происходит всегда.

Все, даже не очень близкие друзья называют его Бобом, не из фамильярности, а потому, что он сам на этом настаивает. У Боба фотографическая, феноменальная память, он помнит не только каждого человека, но и где и когда с ним встречался. И часто пишет открытки и письма от руки, чтобы не думали, что за него пишет секретарь. Почерк его скопировать довольно сложно: в каждой букве – неповторимая графика. У меня, помимо нескольких открыток, хранится маленькая реликвия. Впрочем, без предыстории обойтись не смогу.

Годы дружбы связывали меня с гениальным французским кутюрье тунисского происхождения Аззедином Алайя, умершим внезапно в ноябре 2017 года. Мне кажется, в тот день я второй раз потеряла отца... В 2006 году я уговорила Алайя наконец добраться до Москвы (он не очень любил путешествовать). И вот в один из дней насыщенных «московских каникул» мы зашли поужинать в ресторан ЦДЛ. Вскоре за соседним столом появился Уилсон (как выяснилось позже, он прилетал в Большой театр для переговоров). Конечно же, Аззедин и Боб были хорошо знакомы и удивлены встрече именно в Москве. Боб сразу вспомнил и меня. После десерта мы объединились за общим столом для импровизированного after-party. Вдруг Уилсона заинтересовала моя сумочка: «Какое интересное сочетание цветов, можно посмотреть?» Это была минодьерка из перфорированной кожи бледно-розового цвета с ярко-красной подкладкой из замши. Подарок моего дорогого Аззедина.

Я вытрясла содержимое на стол и протянула сумочку Бобу.
И тут великий Уилсон вдруг вытащил из кармана черный фломастер и начертал своей неповторимой клинописью на красной подкладке несколько трогательных слов в мой адрес. Так моя сумочка превратилась в арт-объект, который я бережно храню уже много лет.