ЙЕЙТС, МАРТИРОЛОГИЯ И ПАСХАЛЬНОЕ ВОССТАНИЕ 1916-ГО
Не будет ошибкой сказать, что массовая аудитория знает о «Пасхе 1916-го» прежде всего благодаря одноименному стихотворению Уильяма Батлера Йейтса – гениальному, объективно двусмысленному и сверх того «затемненному» даже лучшими переводами. Йейтс всю жизнь оставался культурным националистом, не чурался и политики: до обретения Ирландией независимости он одно время был, по выражению современника, «плюс-минус революционером». В 1922 году его позвали сенатором в Дойл Эрен, а в 1933-м, к концу жизни став консерватором, он пережил мимолетную симпатию к генералу О’Даффи и «синерубашечникам» – в общем, к фашистам, – но быстро разочаровался. На первое место поэт неизменно ставил искусство, а его взгляды и настроения часто менялись. Однако в его стихах мученики часто называются поименно, а также прозрачно и ярко выражается мистика жертвы – и поэтому ему стоит посвятить пару страниц.
На увлечение Йейтса национализмом повлияли две встречи. Первой стало его знакомство в 1885 году с Джоном О’Лири – участником восстания еще 1848-го, который позднее стал казначеем ИРБ, а в тот момент после долгого изгнания благообразным старцем вернулся в Ирландию. Под его влиянием Йейтс на следующий год тоже вступил в ИРБ (хотя и, подобно наставнику, отказался приносить клятву) и до 1900-го там пробыл; именно благодаря этому его в будущем позовут в парламент [1]. Известная фраза О’Лири, что «есть вещи, которые человек не должен делать даже ради спасения нации», вполне могла повлиять на отношение поэта к событиям 1916-го и гражданской войны [2]. Позднее Йейтс написал стихотворение «Сентябрь 1913», где оплакивал грустное положение дел в стране и утверждал О’Лири как истинного носителя «ирландского духа» наряду с мучениками: «Романтическая Ирландия умерла и сгинула / Она лежит с О’Лири в могиле»; и далее: «Ради этого ли проливалась вся та кровь, / Ради этого ли погибли Эдвард Фицджеральд, / И Роберт Эммет, и Вольф Тон?» [3] Второй судьбоносной встречей для Йейтса стала трагическая влюбленность в Мод Гонн – пламенную республиканку, которая, как он выражался в стихах, «в гуще толп готовила бои» в намерении «спалить новую Трою», его самого изводила и несколько раз отвергала его предложение, но затем вышла за Джона Макбрайда, будущего мученика 1916-го. Хотя брак и был неудачным, определенную роль в отношении Йейтса к восстанию могла сыграть и ревность. В конце 1890-х годов Йейтс на пару с Гонн (и почти как Пирс) задумывал создать «новую ирландскую религию», которая объединяла бы «кельтские сумерки» с христианством; поэт даже планировал основать на неком уединенном острове «крепость героев» для подготовки носителей этого нового духа, но из затеи ничего не вышло. Кухулин, впрочем, в его творчестве оставался вплоть до самой кончины.
Уже в конце жизни Йейтс чувствовал личную вину и ответственность за восстание и гражданскую войну. В его стихотворении «Человек и эхо» (1938) есть знаменитые строки: «Я ли пьесою своей / В грозный год увлек людей / Под огонь английских ружей?» [4] Эту пьесу, «Кэтлин, дочь Холиэна», Йейтс написал вместе со своей покровительницей, леди Грегори, и впервые поставил в 1902 году на сцене Театра Аббатства; по сути, это довольно плоская националистическая агитка про восстание 1798 года. Сюжет незамысловат: олицетворение Ирландии в образе старухи (ее играла Мод Гонн) приходит в семью неких крестьян и принимается агитировать их сына к самопожертвованию: «чужие… отобрали у нее землю» и «коли кто хочет мне помочь, пусть отдаст мне самого себя» [5]. Ей уже спешат на помощь «верные друзья» (то есть «объединенные ирландцы»), но «если их одолеют сегодня, они победят завтра». «Те, что нынче румяны, завтра бледными станут ради меня», – заявляет Ирландия, но «их будут помнить вечно, / Жить они будут вечно, / Говорить они будут вечно, / Народ будет помнить их вечно»; термина «мученичество» в пьесе нет, но речь о нем. В итоге один из героев, который вообще-то должен был завтра жениться, подпадает под чары «Кэтлин» и сбегает к только что высадившимся французам.
Поэт хотя и признавал, что среди ирландских католиков было множество «политических мучеников» [6], но предпочтение отдавал мученикам-протестантам Тону и Эммету. Тона он называл «небесным покровителем нации», а его «Жизнь» и вовсе включал в список «лучших ирландских книг» [7]. Йейтс также сыграл видную роль в подготовке юбилея восстания 1798-го, будучи председателем комитета, отвечавшего за Великобританию с Францией [8]. В 1904 году, по следам юбилея восстания уже Эммета, он прочел в Музыкальной академии Нью-Йорка посвященную тому лекцию, которую газета
The Gaelic American напечатала под заглавием «Эммет, апостол ирландской свободы». К политике Йейтс тогда уже охладел, но сказал все, что от него хотели услышать: «Ирландия, – говорил он, – была воспитана самопожертвованием ее политических мучеников», а Эммета «поместила на первое место среди своих национальных святых» и «чествует… как первейшего из всех тех, кто положил свою жизнь, дабы ей послужить. […] Его мученичество переменило характер всей ирландской нации» [9]. Об О’Коннелле поэт заявлял, что тот «воплощает противоположный Эммету принцип», ибо «не дал [Ирландии] патриотов». И еще, в ключевой момент выступления:
Иногда в нашей ирландской политике мы на короткое время забывали о примере наших мучеников, и в итоге всегда из-за этой забывчивости страдали. Порой мы захвачены были текущим моментом в политике и стремлением к каким-то грандиозным политическим реформам, что забывали о более вечных и идеальных составляющих национального бытия [10].
В 1914-м Йейтс вспомнил Эммета вновь, теперь в связи с Пирсом: в том году они познакомились на мероприятии в честь столетия Томаса Дэвиса. Тогда поэт высказался куда менее лестно, заявив, что Пирс «разделяет иллюзии Эммета, как и прочие сумасшедшие, мнящие себя Наполеоном или Богом», что тот «полубезумен, жаждет, чтобы его повесили», объят «головокружением самопожертвования» [11] и в целом опасен. Впрочем, это безумие Пирса могло иметь и божественно-мифические истоки: в позднем стихотворении «Статуи» (1938) Йейтс писал, что «Пирс призвал себе на подмогу Кухулина», – и это был уже комплимент [12]. Знал он и других заговорщиков – Коннолли уважал, а «поэтов» считал в основном бездарями. Иллюзий насчет активистов 1916-го поэт испытывал мало – да, они молоды, пошли по кривой дорожке, у них тонны ненависти и придушенный эрос, – но тем любопытнее, что в итоге признал реальность и действенность их «кровавой жертвы».
