⫘⫘⫘⫘⫘⫘⫘⫘⫘⫘⫘⫘⫘⫘⫘⫘⫘⫘
👉 Детство. Какой толк говорить о нем, если твои воспоминания до начала мясорубки оказались напрочь стерты? Мало того, что поговорить тебе об этом было не с кем, так еще и сказать нечего. Ну да, жили они с папой вдвоем. Ну да, небо было голубым. Не думал Руслан тогда ни о какой войне, да и о количестве еды в доме не переживал. Ну знаете, всё, как полагается еще совсем мальчишке девяти годов развитию.
На момент 1935 года Руслашу вполне можно было считать счастливым ребенком с необычайным уровнем любопытства и чутья на неприятности, в которые обязательно лезть не надо. Заговорил Руслаша в год и три месяца, читать по слогам начал в четыре, а свободное чтение освоил уже к шести. Читал он много, как и слушал радио. И вот за книжками залипал по-страшному, что оторвать нельзя было.
Русик быстро сходился с людьми, хотя и особо коммуникабельным его уж точно не назовешь. Несмотря на тихий нрав и молчаливое осуждение пакостей озорных друзей-хулиганов, таковые у него все равно были. Взять хотя бы Лёньку с соседней улицы, который вечно таскал из материнского буфета сахарные огрызки, а потом с заговорщицким видом совал их Русику в карман, потому что в собственном дырка и вообще «с друзьями надо делиться!!». Тот недовольно морщился, но сахар брал. И даже не потому, что сладкого хотелось. Просто отказать Лёньке было невозможно, уж больно сиял тот своей щербатой улыбкой. Да и какой смысл спорить и отказывать, если сахар все равно уже украли?
С друзьями Руслан гулял гулял не целыми сутками, лишь потому что дома стоял огромнейший стеллаж с книжками. И эти книжки не требовали бегать наперегонки или лазать через заборы к соседям за вишней. Но именно тишину в их компании ценил Русик больше всего. Он устраивался в углу своей комнатки, поджимал под себя ноги, клал на колени очередную книгу и пропадал. Напрочь. Звать его в эти моменты было бесполезно, все равно не услышит. Владимир тогда подходил, клал широкую ладонь на макушку сына и легонько трепал, приводя в чувство. Руслан вздрагивал, моргал и поднимал на отца огромные, чуть растерянные глаза, потому что он только что был где-то на Северном полюсе, а тут вдруг папа, и в комнате пахнет гречневой кашей.
Гречневая каша с маслом была, пожалуй, самым стабильным и уютным воспоминанием тех лет. Одним из немногих, что сохранились. Золотистое, тягучее масло медленно таяло на рассыпчатой крупе, и Руслаша, замерев с ложкой в руке, следил за этим процессом так, будто наблюдал какое-то волшебство. Он вообще умел замирать и смотреть. На то, как ветер перебирает занавеску, как муха ползёт по стеклу, оставляя за собой точечный след, как идет снег или дождь за окном. Отец называл это тихой задумчивостью и никогда не ругал, потому что видел в сынишке самого себя из детства.
А еще Русик мечтал. Годы спустя сам он и не вспомнит, о чём именно, но в тридцать пятом мечты ощущались огромными, как само небо над их городом. Ему хотелось увидеть море и прокатиться на настоящем поезде куда-нибудь далеко-далеко, где горы подпирают облака. Он собирал вырезки из журналов с фотографиями далёких мест и складывал их в картонную папку, подписывая внизу корявым, ещё детским почерком. Папа, заметив это увлечение, принёс однажды домой целый глобус, и Руслан был счастливее любого человека на Земле. Он крутил вечерами этот глобус, водя пальцем по выцветшим меридианам, и шёпотом перечислял названия.
Когда за окном сгущались сумерки, Владимир зажигал настольную лампу под зелёным абажуром, и комната наполнялась мягким, бутылочно-зеленоватым светом. Руслаша, утомлённый за день чтением, играми с дворовыми ребятами и тихим кружением глобуса, забирался к отцу на колени, без спроса, зная, что не прогонят, и прижимался щекой к тёплому, пахнущему табаком плечу. Папа ничего не говорил, только перекладывал бумаги одной рукой, чтобы не потревожить сына, и продолжал работать. Сквозь дрёму Русик слышал, как шуршат страницы, как скрипит отцово перо, и чувствовал себя в совершенной, абсолютной безопасности.