🤩🤩🤩🤩🤩🤩🤩🤩🤩🤩🤩🤩
Я расскажу тебе сказку про собачку, хочешь, говорит она приглушенным голосом, который звучит немного издалека, и я киваю. Я хочу сказку. Про собачку или кошечку, про картонную коробочку или железочки в ряд и немного вдоль. На самом деле мне не важно, о чем она будет.
Чтобы слушать ее шуршавый голосок, я напрягаюсь всем телом, прикладываю ушко к холодной поверхности и слушаю, сильно-сильно. Очень-очень стараюсь.
Я говорил, что голосок у нее шуршавый, да? Ну это и вправду так. Он то становится ближе, жужжит у меня над губой так, что чихнуть хочется, то отдаляется, шебуршится где-то рядом – а я маленький еще, на носочки встаю, чтобы дотянуться и может быть вырасти.
Она говорит я обязательно вырасту и больше не буду маленьким. Это значит я стану другим, а таким, как сейчас, уже не буду. Пропадет мягкая “ч”, укатится “ка”, и отделяющее, разрезающее их как речка землю “а” иссякнет за ненадобностью. Мне не хочется быть такой укороченной версией себя, но я не спорю, когда она возражает на мои глупые крошечные, крохорошечные слова. Я стряхиваю их с себя.
Говорю, расскажи еще про собачку. Молчим.
Теплые-теплые кишочки маленькой собачки спят да видят сны – ну как сны, так, снишки. Там же спит ее хрупенькое сердечко и венки-веночки, только носик бусинкой чует все что-то.
Что чует, напрягаюсь я; она снова отдаляется с ловкостью потерянных буковок, уходит из-под носа прямо, как украли ее. Не могу расслышать никак, вожу руками туда-сюда, трогаю живое еще. Живенькое. Теплое, бархатное тельце. Я чувствую как внутри подрагивает горячее, его не спрячешь за бархатом, но щека опять касается ледяной колкой гладкости и я рычу, ни на кого конкретно, просто мне горестно.
Скажи мне, что чует собачка!
А разве собачка сама не слышит? Палочки-веточки, ручки твои как палочки, дела твои как веточки, зубками-колючками впиваются, но до крови ты не кусаешь, правда? Ты вежливая осторожная собачка, кого ты боишься задеть? Я говорю, нет, не правда, это не сказка, так их никто не читает, а она снова спорит – как рассказать по-другому, ведь она меня еще не видела.
Она говорит: никто не знает, кто на самом деле живет в этой коробочке, может быть мышка. Ты мышка? Скажи, ты, может быть, мышка? Я не знаю, что ей сказать, у меня нет уверенности. А другие, говорит, думают, что здесь вообще никто не живет. Кто-то из жителей большого-пребольшого города наверняка прибирает здесь, расставляя по местам мисочки, чашечки, полотенчики, чтобы все как надо было, правильно, вот человечки и повелись. Но она знает, да, она знает. Я есть.
Я закрываю ушки-листики и глаза-точечки, я теперь зернышко, кроме меня вокруг ничего и нет. Говорю ей, придумай меня. Выдумай из меня такую собачку, какую хочешь.
Шепот через меня пробивается, пробирается, разбредается на висюльки-брелочки, на колокольные звончики, я почти упускаю ответ – не потому, что не слышу, а потому что идти за ним всего тяжелей, как слизневые дорожки блестят-свистят-слепят меня другие такие же, но я хочу только ту дорожку, которую твоя!
Спеши, собачка, цепляется она за рукав.
Зачем, говорю?
Чтобы потом не пришлось спешить.
Солнышко стелется каплями в огромном море жизни вокруг, то тут, то там на листочках растекаются теплые пятнышки, и немножко колюче так делается, нос холодный подмерзает, шевелятся на ветру волоски короткой шерсти, слегка прибитые быстрым бегом, но останавливаться тебе незачем, ты летишь стремительно над шершавой землей. Что там впереди, скажи, собачка, ты уже видишь? Не знаю, мне почему-то не страшно, под кожей где-то шевелится, копошится еще зернышко – раньше было. И сейчас еще немного остался этот голосок, про запас и на всякий случай.
Ликуем. О, как мы ликуем! Наконец-то чует она дорожку-ниточку сказки своей, облачка эти косточки, да перья диких не крошечных, прехорошечных птичек на воле.
Я оборачиваюсь. Понимаешь ты, что я говорю? Я оборачиваюсь! Мои глаза зажигаются словно два блестящих фонарика на батарейках с легким щелчком выключателя, и я смотрю на свое отражение. Она сказала у меня должно быть милые ушки и маленький пушистый хвостик. Я киваю сама себе, это так.
— Ты красивая собачка рыжего цвета, — говорит отражение.
Реснички подрагивают на тоненьких веках, и мне тоже хочется двигаться с ними в такт, найти такую волну, на которой вдруг поймешь все и оглядываться не понадобится. Может поэтому они и подрагивают, что хотят помочь удержать равновесие? Я смотрю опять как движутся ее-мои губы, слышу шуршавый голосок.
И тихо смеюсь.
И ухожу.
🤩🤩🤩🤩🤩🤩🤩🤩🤩🤩🤩🤩
