Первая
Такие сказки в сиетчах рассказывают младшим, когда те спрашивают, почему нельзя откладывать на потом. Рассказчица обычно начинает так:
Слушай, и да будет твой кувшин полон. Жил в одном сиетче юноша — глаза синие от пряности, дистикомб подогнан, крис-нож наточен. Всё при нём. Кроме, как выяснится позже, здравого смысла.
А в том же сиетче была девушка, что работала в баре — разливала пряное пиво усталым воинам и мыла за ними посуду. Мыла, разумеется, песком, как всякий приличный фримен: воду на посуду переводит только безумец или харконненский шпион. Но посуды было столько, что песка на неё уходило — как на небольшую дюну.
Однажды юноша увидел её и понял: вот она. Он подошёл и сказал, как говорят в сказках, без подготовки:
— Субах уль кухар! Ты прекрасна, как сихайя — весна пустыни! Я хочу взять тебя в жёны!
Девушка вытерла руки о фартук и ответила, как отвечают женщины во всех мирах:
— Красиво говоришь. А время где взять? Вся моя жизнь — это работа и вот эта посуда. Женихов много, а посуда одна. Вернее, наоборот, — и в этом вся беда.
— Что ж! — воскликнул юноша, и глаза его загорелись. — Тогда я освобожу твоё время, чтобы оно появилось у тебя — для меня! Я перемою всю твою посуду! Клянусь!.. только не сейчас. Чуть позже. Сейчас мне надо сходить в атаку на харвестер — эти безбожники в гхафле своей скребут пряность с земли нашей, и это святотатство терпеть нельзя. Вот вернусь — и сразу за посуду.
Заметь, дитя: он сказал «клянусь» и «чуть позже» в одном дыхании. Старики говорят, что Шаи-Хулуд слышит такие клятвы и смеётся так, что трясётся песок.
Девушка поверила ему — потому что тау, единство душ, иногда наступает раньше, чем знакомство, — и стала ждать.
А юноша ушёл в бой, и бился он храбро, я хья чухада! Но не повезло ему: харвестер переехал ему сначала одну руку — ту, которой он клялся, — а потом вторую — ту, которой он собирался мыть. Пустыня взяла с него плату за отсрочку, а пустыня, как известно, берёт без сдачи.
Девушка ждала. Гора посуды за её спиной росла и росла. Она не мыла её — потому что верила: пока посуда не вымыта, обещание не исполнено, а пока обещание не исполнено, юноша должен вернуться. Она превратила грязную посуду в айят — в знак надежды. А это, дитя, худшее, что можно сделать с грязной посудой, кроме как есть из неё.
Соседи говорили ей: «Помой хоть чашку, тебе же легче станет». Она отвечала: «Бакка плачет по мёртвым, а я жду живого». И гора росла.
И однажды гора не выдержала собственной святости, дрогнула — и сошла на девушку, как сходит песчаная лавина. Так она и сгинула — единственный фримен в истории, которого поглотил не Шаи-Хулуд, а немытая посуда. Червю было бы стыдно за конкурента.
С тех пор в том сиетче говорят: любовь — это немытая посуда. Её нельзя отдать другому, её бессмысленно копить, и чем дольше её хранишь, тем труднее к ней подступиться.
А мудрые добавляют: заметь, что гору посуды не смог бы перейти даже Лисан аль-Гаиб — это единственная гора на Арракисе, которая растёт от веры. Поэтому истинный тахадди аль-бурхан, последнее испытание любви, — не атака на харвестер. Это подойти к раковине сейчас. Ибо обещание — это долг воды, а долг воды не отдают «чуть позже».
Би-ла кайфа.
Посвящается Нире из сиетча Шухад.
