«Где у Христа церковь, там и часовня у антихриста» — эту фразу приписывают Лютеру, который не по наслышке знал, что даже в среде казалось бы «святой» церкви рождается ложь и ненависть. Ведь разделение между добром и злом проходит внутри каждого человека, «одновременно праведника и грешника».

Курс по истории Реформации помог мне увидеть, насколько важной дискуссией той эпохи стало соотношение светской и духовной власти. 95 тезисов Лютера были направлены против индульгенций, которые на тот момент стали практикой не духовной, а юридической, не покаянием, а судом. Священник вершил судьбы, определяя людям наказания за мирские проступки. Конечно, это далеко от миссии объявлять прощение грехов, которая была на него возложена. Вместо пространства благодати церковь стала инстанцией закона.

Однако церковь призвана быть носителем иной политики, нежели этот мир. Новозаветный язык полон политических терминов: церковь называется экклесией, народным собранием, и центр её жизни — литургия, т. е. общее (гражданское) дело. Но эта политика прямо противопоставлена мирской: «Вы знаете, что почитающиеся князьями народов господствуют над ними, и вельможи их властвуют ими. Но между вами да не будет так: а кто хочет быть бо́льшим между вами, да будет вам слугою; и кто хочет быть первым между вами, да будет всем рабом. Ибо и Сын Человеческий не для того пришел, чтобы Ему служили, но чтобы послужить и отдать душу Свою для искупления многих».

Эту политику можно назвать мессианской, ведь её ядром является уже совершившиеся спасение. Она не направлена на достижение совершенного царства, но состоит в верности событию (по Бадью), событию пришествия Царства Небесного на землю.

Тем самым она останавливает маховик насилия, определяющий мирские политические отношения. Рене Жирар видит в центре них миметические конфликты, т. е. конфликты подражания: сравнивая себя с другими, человек неизбежно вовлекается в антагонизм, разрешить который может только чья-то жертва. Это хорошо видно и в личных конфликтах — по мирским меркам они не решаются, пока одна из сторон не примет на себя целиком всю вину и ответственность. Церковь же несёт благую весть о том, что жертва примирения уже принесена — за всех и навсегда.

Так что эта политика начинается с личных отношений: от примирения с Богом к прощению ближних. Она не стремится к подавлению разногласий, но принимает диссенсус как факт земной жизни, скрепляя все разногласия любовью. Она преобразует антагонизм в агонизм (по Лакло и Муфф): борьбу, в которой кто-то должен умереть (буквально или символически) она трансформирует в соперничество не исключающих друг друга мнений. Ведь церковь — сообщество абсолютно разных людей, объединённое двумя полностью уравнивающими всех факторами: общему несовершенству, греху, и общей прощённости, спасению.

Своим «духовным завещанием» Лютер называл небольшую книжку с гравюрами «Страсти Христа и антихриста», на каждом развороте которой противопоставлены мирская и небесная власть. На одной стороне воинственность, богатство и сладострастие земных (и церковных) правителей, на другой — почти пасторальные изображения кроткого Христа, бредущего по миру в простом одеянии и терпящего унижения и боль. Пока мир пытается прикрыть свою слабость и нищету мнимой силой и славой, Мессия, напротив, оставляет свою истинную силу и славу и идёт вместе с нами — слабыми, бедными, угнетёнными. В этом завещание мессианской жизни, увы, так часто попираемой даже внутри церкви.