У Чехова есть очень страшный рассказ "Спать хочется". Его героиня, ‘девочка лет тринадцати’, работает нянькой: днем делает всю домашнюю работу, а ночью укачивает хозяйского младенца. Постепенно весь мир для нее сужается до желания поспать, она постоянно проваливается в полусон, видит движущиеся предметы и тени, перестает нормально воспринимать происходящее и в конце концов решает, что источник ее мучений — плачущий ребенок, которого она душит в колыбели и тут же засыпает.

Чехов точно описал механизм хронической депривации сна — она постепенно ухудшает способность думать, регулировать эмоции и переносить раздражители, в тяжелых случаях доходит до галлюцинаций и полной дезориентации. Недавний большой метаанализ 154 экспериментальных исследований, опубликованный Американской Психологической Ассоциацией, показал, что сокращение и фрагментация сна резко снижают положительные эмоции, усиливают тревожность и в целом заметно ухудшают способность нормально функционировать.

В связи с этим я хочу поговорить о хроническом материнском недосыпе, который по какой-то причине широко воспринимается в лучшем случае просто как бытовая неприятность, а в худшем — как повод для нравоучений. Мол, да, младенец не спит, мама тоже не спит, а чего вы хотели — зубы, колики итд, все через это проходили. Ну, кто-то проходил, а кто-то в окно выходил — стоит помнить, что согласно классификации ООН лишение сна определяется как метод пытки. Сон — это базовая физиологическая потребность; и проблема часто заключается не только в количестве часов сна, но и в постоянной фрагментации: если мать в течение ночи четыре-пять раз встает кормить, укачивать и менять подгузник, то нельзя считать это полноценным отдыхом.

Отдельный вопрос — кто именно в семье не спит. Ну, знаете, ночью встает мать, потому что отцу утром на работу. Простите, а матери утром куда? Она вполне может тоже работать (в том числе удаленно, неполный день итд), а если находится в полноценном отпуске по уходу за ребенком (обожаю использование слова ‘отпуск’ в этом контексте, натуральные Мальдивы), это не означает, что следующие восемь часов она проведет лежа на диване. У нее на руках младенец, которого нужно кормить, переодевать, укачивать, носить к врачам, возить гулять, развлекать и развивать, параллельно желательно самой помыться, приготовить поесть, навести какой-никакой порядок и решить еще миллион бытовых задач. А, ну и не забывать заниматься спортом и хорошо выглядеть, конечно, а иначе махровая общественная стигма. Совет "спи, когда спит ребенок" заслуживает отдельной премии за победу над пространственно-временным континуумом — спи, да, если все вышеперечисленное ты умеешь делать не просыпаясь.

Есть, к слову, американское исследование молодых родителей, которое показало, что матери просыпались ночью в среднем 3,3 раза против 2,4 у отцов и бодрствовали в общей сложности около 116 минут против 43 минут у мужчин. При том, что американские отцы в среднем сравнительно активно участвуют в уходе за детьми, гендерная асимметрия в вопросах воспитания там поменьше, чем на постсоветском пространстве.

Есть и исследования именно послеродового гнева. В одном недавнем канадском исследовании 278 матерей детей от шести до двенадцати месяцев выяснилось, что женщины, которые оценивали свой сон как плохой, почти втрое чаще сообщали о сильном гневе. Человек, испытывающий сильный гнев, почти все время находится наедине с ребенком — можете спросить у Чехова, чем это чревато (не дай бог, конечно).

От Чехова к Чернышевскому — что делать? Известно, что — распределять ночной уход между взрослыми так, чтобы у каждого регулярно было хотя бы несколько часов непрерывного сна. На уровне государства этому, кстати, помогают самые прозаические вещи: нормальный декрет для отцов, доступная помощь с ребенком и повышенное внимание к состоянию женщины после родов. Но нет, это абсолютно слепая зона, классическое "все терпели — и ты терпи".

@repr0duktor