Гран-при Звягинцева в Каннах не оставил равнодушной ни одну из экзальтированных сторон: ни турбопатриотов, ни прогрессивных либералов. Одни ругают режиссёра за художественную клюкву, а другие готовы видеть в нём нового Тарковского. Но это сравнение слишком удобно, потому что превращает современный фестивальный расчёт в высокую метафизику. У Звягинцева давно сложилась понятная грамматика, требующая мрачной, вязкой России, поданной так, чтобы западный зритель сразу узнал в ней уже готовый образ.

Ведь международная система признания оценивает не столько качество произведения, сколько его политическую пригодность. Если Нобелевка стала частью нового морального театра, а «Оскар» всё чаще ценит правильный символический жест, странно ждать полной невинности от фестивального искусства. В массовом кино Елена Троянская должна оказаться чернокожей, а в фестивальном разговоре о России — появиться свой набор метафизической мути. Это не значит, что Звягинцев бездарен. Он умеет работать с ожиданием и превращать локальную историю в экспортную притчу, пусть местами несколько выхолощенную.

Впрочем, даже такая стратегия не даёт полной индульгенции. Ещё до награды немецкая DW(нежелательная организация) уже смущалась самим фактом российского фильма в Каннах и задавалась вопросом, уместны ли овации картине о «грехах российской буржуазии» на фоне войны. Украинские пропагандисты вроде Гордона** раскритиковали даже антивоенную речь Звягинцева, увидев в ней «блеяние», «глупость» и «наивность». Каспаров** же пошёл ещё дальше, распознав вредительство, потому что единственно допустимой позицией у них теперь считается не мир, а безоговорочная поддержка ВСУ. Так можно сказать правильные слова и попасть в правильный фестивальный нерв, но происхождение всё равно останется уликой, а покаяние всегда окажется недостаточно громким.

Но дело в конечном счёте не в Звягинцеве. Он играет по правилам той среды, которая его признаёт, и играет надо сказать умело. Интереснее другое: почему вся критика за «русофобию», «предательство» и «работу на западного зрителя» звучит из той среды, которая сама не способна предъявить убедительную альтернативу.

Ведь денег, программ, фондов, форумов и начальственных речей более чем достаточно. С высоких трибун только и слышно, что пора наступать на культурном фронте, освобождать зрителя от голливудского гнёта, запрещать тлетворное западное кино и поддерживать картины о настоящих традиционных ценностях. И вот либеральный истеблишмент вроде бы выкорчевали, иноагентская мафия, если верить победным сводкам, разгромлена - бюджеты распределены, лозунги утверждены.
Но где художественный ответ? Ругать Звягинцева за фестивальную клюкву не так трудно. Труднее предъявить фильм, который можно поставить рядом с ним без объяснительной записки о правильных ценностях. Что покажем вместо него? «Ёлки-15»? Очередное «Простоквашино»? Нового «Чебурашку»? Сарика Андреасяна?

При всей цензуре и идеологическом давлении советская культурная машина умела мобилизовать ресурсы всерьёз. Тарковский получил приз за «Иваново детство» на Венецианском фестивале, а затем смог снять «Андрея Рублёва» — трудный, дорогой, странный и совершенно не рассчитанный на массовое одобрение фильм. Да, потом фильм годами лежал на полке, но культурное соперничество всё равно воспринималось как дело престижа, а не просто как повод освоить бюджет под правильные лозунги. Сегодня же оно всё чаще сводится к подстройке под ожидания: фестивального жюри, начальства или массовой инерции. Звягинцев тоже не свободен от этой логики, но в отличие от многих критиков остаётся крепким ремесленником, умеющим хотя бы довести расчёт до внятной формы.

Поэтому лауреат раздражает не только фестивальной Россией для чужого взгляда, но и тем, что на его фоне особенно видно отсутствие собственного большого ответа. Патриотическая критика требует от него любви к Отечеству, но сама создаёт лишь её казённую декорацию. Она мечтает о великом национальном кино, а на выходе получает ведомственный отчёт, прочитанный с выражением актёрами.

** - внесен в перечень террористов и экстремистов