Несколько дней назад Родион Белькович опубликовал заметку, посвящённую, возможно, самому распространённому политическому переживанию позднего модерна — повсеместному ощущению, что всё вокруг происходит "понарошку", невзаправду, невсерьёз. Люди тратят время и энергию на производство некой видимости: научного исследования, развития экономики и технологий, образовательного процесса, "продуцирования смыслов" (как сегодня принято говорить среди тех, кто прекрасно знает, что занят шарлатанством). Людям крепким и разумным, сохраняющим память об опыте реального — в религии и политике, в любви и дружбе, в ответственной работе и восприятии искусства, — им кажется, что вся эта машина лицедейства должна вот-вот обрушиться и обнажить свою выхолощенность. Не может же хоть сколько-нибудь долго воспроизводиться тип социальных отношений, основанный на принципиальной недействительности и очевидной абсурдности. Кажется, может.
Вспомните первые слова «Манифеста коммунистической партии»: «Призрак бродит по Европе — призрак коммунизма». Бродит уже третий век. Первым человеком, с тревожностью обратившим внимание на эту фразу был не Жак Деррида или Марк Фишер (они посвятили этой метафоре специальные размышления), а певец и трагик республики, поэт Збигнев Херберт. Он служил в Армии Крайова — подпольной патриотической организации, которая сопротивлялась германской оккупации и воевала против нацистов УПА, то сотрудничая с Красной армией, то вступая с ней в открытое столкновение. Будучи последовательным антифашистом и антикоммунистом, Херберт написал немало стихотворений, в которых тоталитаризм осуждается не с политической и моральной точек зрения — в этом случае он бы не стал великим поэтом, — а с позиции гражданской, укоренённой в мире бытийно, а не идеологически. О «Манифесте» он говорил следующее: «Очень метко сказано — призрак. Ведь это нереальный, призрачный строй, и поэтому его так трудно победить. Я отказал ему в онтологическом статусе». Действительно, нечто неживое, но не умирающее до конца, непобедимо именно ввиду своей фантомности. У Херберта есть стихотворение о царстве, в котором не производят гвоздей — предельно бытовой и материальной вещи, без которой, кажется, может рухнуть любое здание, но не в этой фантастической стране:
несмотря на это а может именно этому благодаря
продолжается царство и даже иных удивляет
как можно жить без гвоздя бумаги верёвки
кирпича кислорода свободы и чего там ещё
видимо можно раз длится и длится
У Херберта достоинство вещей и признание бытийной значимости материи являются основанием для возможности обретения свободы, столь хрупкой из-за своей предельной реальности. Вещь можно уничтожить, человека можно одолеть, но привидения неуязвимы. Не в этом ли секрет устойчивости идеологий, государства, капитализма, китча? Они ведь причиняют равноценный ущерб не только людям, но и вещам, нанося им бесчисленные онтологические увечья, высасывая жизнь из мира. Недаром выходят статьи на тему Маркса как готического автора: призраки, вампиры, ожившие абстрактные понятия, конструирующие капитал. No, it's not just a period, mom, зомби-апокалипсис уже наступил.
Модерн вообще начинался с литературного оформления призрачности как объективной и фактической стороны мира, переоткрытой всерьёз: призрак отца Гамлета, ветряные мельницы Дон Кихота, сатанинские подделки, развлекавшие ум доктора Фауста, ожившая статуя командора, пришедшая судить Дон Жуана, не дожидаясь Суда божественного. Одновременно с этим статус первичной реальности и человеческий способ её восприятия начали критически пересматривать: Бэкон атакует "идолов" разума, Юм утверждает, что между нами и миром лежит сомнительный "пучок перцепций", а Декарта от гносеологического пессимизма спасает только Бог — Он «не может быть обманщиком». Иными словами, на заре Нового времени реальность как будто ускользает от нас, а призраки становятся пугающе полнокровными. Да и Левиафан ведь тоже, своего рода, юридическое привидение, и тоже persona, ставшая реальным субъектом понарошку.