Последние события в международной политике подтверждают неизменное: дипломатический процесс имеет мало общего с переговорами джентльменов. Даже в приполярных широтах, где холод должен остужать пыл, хореография будет далека от благопристойности, как бы старательно ни держали осанку участники. Левиафана и под фильтрами TikTok-эпохи видно невооружённым глазом.

В такие моменты полезно снова открыть Гоббса. И речь не о том, что Левиафан вдруг снова показался из глубин — это морское чудовище никуда и не уплывало. Сегодня его вездесущность ни у кого не вызывает изумления, а за последние несколько лет это стало очевидно даже тем, кто прежде относился к этатистской картине мира с меньшим пессимизмом, принимая её за единственно возможную. Вернее, тем, кто полагал, что дело не в природе государства как такового, а лишь в его вариациях: будто войны, насилие и контроль — это девиации отдельных «плохих государств» (как бывают плохими люди), а не врождённые свойства политической конструкции, восторжествовавшей после Французской революции и усовершенствованной за два века активного строительства.

Но, возможно, эта «очевидность» — лишь политический wishful thinking, ставший за последние годы почти безраздельной модой. Им, как лёгкой лихорадкой, охвачены все, кто вовлечён в процесс — от случайных комментаторов до профессиональных дипломатов. В конце концов, система держится не только на голой силе, но и на долгой и методичной индоктринации. Интеллигенция, увязшая в локальных спорах «суверенных единиц», препирается о флагах и гербах, как солдаты, застрявшие в болоте, решают, в какую сторону повернуть пушку. А тем временем технический прогресс и геополитические конфликты обеспечивают государству беспрецедентный объём присутствия в жизни каждого.

Глядя на эту вездесущность, стоит задуматься: понимаем ли мы исходную гоббсовскую схему — ту самую, что несколько веков задаёт нам язык разговора о государстве и человеке? Здесь показательно наблюдение Самуэля Мойна. Мы привыкли считать, что Гоббс описал государство по образцу человека: эгоистичного, озабоченного самосохранением, живущего между страхом боли и жаждой удовольствия. Но, возможно, всё было с точностью до наоборот. Он человека списал с государства — жёсткого, абсолютного, не признающего над собой никакой высшей власти, как европейские монархии XVII века.

Божественная антропология сменилась политической антропометрией: индивида стали мерить по государственному лекалу, подгоняя под силуэт суверена. Гоббсовский «естественный человек» в этой схеме — уменьшенная копия государства раннего Нового времени: замкнутого, жёсткого, не терпящего над собой никакой инстанции. Как и в международной политике того времени, между такими «индивидами-державами» нет общего закона — лишь временные передышки между столкновениями.

И как государства той эпохи воевали, лишь изредка сменяя поле боя на дипломатический стол, так и люди в «естественном состоянии» Гоббса живут в перманентной войне всех против всех. Внутри страны этот конфликт снимается только ценой передачи всей полноты власти Левиафану — не для ограничения, а для создания суверена, наделённого абсолютной силой. Легче согласиться на такой порядок, если человек давно усвоил логику политической среды, которая наследует абсолютистским державам раннего Нового времени. Левиафан лишь доводит её до предела, окончательно вытесняя свободу.

Так рождается государственный человек: он принимает за свою собственную природу то, что является копией политической конструкции. Если внушить, что человек «по природе» ведёт себя как государство — агрессивно, расчётливо, без чувства долга, — то логику самой государственной деятельности принять гораздо легче. И тогда справедливость, добро и долг растворяются в простых формулах: максимум удовольствий и продление жизни любой ценой.

И вот уже политика — не отражение человеческой природы, а политическое лекало, по которому перекроили сам образ личности. Перед нами не люди, а их государственные doppelgänger, воспроизводящие ту же риторику и ритуалы, что и правительственные делегации за переговорным столом.