Контракт, который никто не видел

Теория общественного договора вошла в интеллектуальную моду в XVII–XVIII веках — в неё верили, о ней спорили, её помещали в основание политического порядка. Дэвид Юм, день рождения которого приходится на 7 мая, отрицает её пафос. Даже если когда-то, в доисторические времена, кто-то и договаривался, — нас это не касается. Мы ничего не подписывали. Как замечает этот язвительный шотландец, «договор… столь древен и его забыли вследствие тысяч изменений правительств и тысячекратной смены монархов, [что] нельзя полагать, что он сохраняет в настоящее время какую-либо силу».

Политическая власть, по Юму, держится не на легенде, а на привычке, страхе и пользе. Люди подчиняются не потому, что верят в договор, а потому что боятся хаоса. Легенды лишь рационализируют это повиновение. В этом Юм, на первый взгляд, сближается с Гоббсом, но различие между ними принципиальное. Оба стремились объяснить власть, исходя из природы человека, но Гоббс прибегает к нормативным построениям: он постулирует естественные законы как предписания разума и воображаемый договор как обоснование легитимности подчинения. Юм же и это считает избыточным: подчинение — не вывод разума, а инерция, закреплённая страхом перемен и верой в устойчивость привычного порядка.

Но особенно достаётся Локку, который пытался обосновать правомерность власти через идею «молчаливого согласия» — будто бы все, кто не уехал из страны, соглашаются с её порядками. Юм сравнивает это с предложением, сделанным узнику: хочешь свободы — прыгай за борт корабля, в который тебя насильно посадили. Теоретически — свобода. Практически — выбора нет.

При этом Юм выходит за рамки простой исторической критики. Он подчёркивает не столько то, что договоров не было, сколько то, что даже если они и были, из этого не вытекают никакие легитимные политические обязательства сегодня. Он с усмешкой говорит о «философах-догматиках», которые воображают, будто граждане связаны контрактом, который никто не заключал и который возник лишь в головах философов — задним числом.

Да и что толку от договора, затерявшегося в цепи завоеваний, узурпаций и смен династий? Представьте, например, юриста, всерьёз ссылающегося в суде на соглашение, якобы заключённое при крещении Руси. Конечно, приятно было бы верить, что всё ещё можно опереться на древние источники. Но архив, увы, давно унесло ветром политической истории.

Здесь Юм выступает не как моралист-государственник, а как скептик — внимательный к реальности, но равнодушный к политическим легендам. Его критика не отрицает необходимость власти — она просто лишает её красивой обёртки. Мы подчиняемся не потому, что обязаны в силу какого-то древнего контракта, а потому что иначе — может быть хуже. И наоборот: когда власть становится невыносимой, никакая бумажка не удержит подданных — когда исчезает польза, исчезает и долг.

Юм, конечно, далёк от республиканского идеала. Он не верит в добродетель граждан, не призывает к участию в делах полиса и не мечтает о самоуправлении. Его философия — трезвая, сдержанная, чуждая метафизике долга. Но именно в этом он полезен — как скептик, лишающий власть её сказочного ореола. Он не предлагает рецептов, но помогает отточить навык — сомневаться в основаниях, которые слишком уверенно называют «естественными». Потому что за этим «естественным» часто скрывается принудительное, привычное — а то и просто удобное для сильных мира сего. Как замечает сам Юм: «Послушание становится столь привычным, что большинство людей никогда не спрашивают о его происхождении или причине — больше, чем о принципе тяготения».

Так что в день рождения Дэвида Юма стоит вспомнить о контракте, которого никто никогда не видел. И, возможно, с чуть большей осторожностью приглядеться к тем договорам, которые мы подписываем уже вполне добровольно. Потому что даже «добровольное согласие» бывает выбором не между свободой и несвободой, а между палубой и трюмом.

И пусть скепсис Юма очищает наш взгляд, но не отнимает стремления к свободе, порядку и добродетели. Так как разоблачение фальшивых оснований — ещё не основание само по себе.