Классики платоноведения: Пауль Фридлендер (1882-1968)

В старом советском телеспектакле по «Мартину Идену» Бриссенден, которого сыграл Леонид Филатов, говорит об одном из поэтов, что «его стихи сверкают среди виршей современных рифмоплетов, как рубины среди стекляшек». Mutatis mutandis, это можно сказать и о «Платоне» Пауля Фридлендера, книге, вышедшей первым изданием в 1928-1930 гг., и потом — со значительными изменениями — изданной еще два раза. И дело здесь не столько в «научных» достоинствах, хотя их хватило бы на десятки диссертаций. Скорее, речь идет о новом способе понимать и переживать античность, которая у Ф., как и у некоторых других представителей его поколения, перестает быть полем для академических упражнений грамматического или археологического свойства, за которые ученый получает достойную оплату из министерства, но становится собственной судьбой — слово, которое так важно было для Ф. Но такого рода новый способ понимания стоит дорого, он не возникает ни в силу социального заказа, ни для удовлетворения праздной интеллектуальной публики, которой приелось старое и не терпится отведать новых блюд.

Путь Пауля Фридлендера очень показателен. Выходец из небогатой еврейской семьи в Берлине, он в 1900 году заканчивает гимназию и делается студентом Берлинского университета. Его наставником и покровителем становится Виламовиц фон Меллендорф, aquila philologorum, который — несмотря на некоторую антипатию к еврейским студентам — Фридлендера очень ценит и сохранит к нему дружеские чувства вплоть до своей смерти в 1931 году. Кроме Берлина Ф. учился еще и в Бонне, где застал великого Германна Узенера. Молодой филолог поначалу занимается тем, что должен делать начинающий ученый: он разрабатывает новую область знания со всей тщательностью, прилежанием и усердием. Ф. начинает с занятий поздней греческой поэзией, и его работа об Иоанне Газском и Павле Силенциарии (1912) вызвала восхищение у Виламовица и Германна Дильса. Один рекомендовал его в Базельский университет, другой — чуть позже — в Марбургский. Но … дальше была война. И Ф. добровольцем ушел на фронт, в отличие от Вернера Йегера, спокойно занявшего кафедру, предназначавшуюся Ф., в Базеле (1914). И именно на фронте, «в окопах под Ипром и в русских лачугах», Ф. понял, что есть вещи в жизни, которые больше выверенных конъектур к Павлу Силенциарию и критики текста, что Платон — не поле для остроумных гипотез о «корпусе» диалогов и их «происхождении и развитии», а встреча с вопросами жизни и смерти, добра и зла, страсти, ненависти и борьбы. Юношеская любовь к Ницше тоже дала о себе знать, и Ф. теперь смотрит на историю не в духе Виламовица, а в смысле второго «Несвоевременного».