Заметки о политическом circa Platonem aliosque


Платон еще грек в том, что он все равно оправдывает политическое, ищет ему прочной и незыблемой основы, хочет политического, как мира обозримого, простого, очерченного. Мира, в котором можно поступать, не думая о беспредельности и непостижимости “объемлющего”. Природа, открывшаяся ионийцам, вела исключительно к “феории”, к блаженному созерцанию вечности, не имеющей в себе чина и ранга. Порядок и строй земного оказывался пародией, смехотворным, иллюзией, строем нелепой комедии. Вот над чем смеялся Демокрит: рядом с вечным и бесконечным движением атомной беспредельности все земные дела, заботы, хлопоты, цели, успехи вообще ничего не стоят. Как только такое открывается, то политическое теряет свой смысл: нет ни мужчины, ни женщины, ни свободного, ни раба, ни грека, ни варвара. Нет добродетели и порока, совершенства и несовершенства, нет блага, прекрасного и справедливости. Есть только имена, которые торжественно звучат и ничего не значат. Они лишь указывают на атомы и пустоту, на вечную игру в беспредельном мировом алфавите, перемещение и перестановку бесчисленных букв по бесконечному свитку пустоты. Строй и порядок на этом держаться не может, системы социальных ролей, званий, функций, деятельностей теряют какую бы то ни было опору. Но на помощь Платону и против Демокрита пришла математика и астрономия. Строй чисел, строй фигур, строй небесных движений сказали “да” строю жизни. Полис и его порядок оказались несовершенным выражением порядка космического, в котором есть число и мера, форма и цель. И хотя сам полис в платоновские времена все больше проникался беспорядком, ветшал, гнил, но в плане познания, в плане теории, в плане идеала он мог быть построен, смоделирован по небесной модели, ибо в ней сомнения не было. Она говорила яснее и точнее о мире природы, чем коловращение и смешение невидимых носящихся телец. Снова стало возможно произнести великие слова “благо”, “прекрасное”, “справедливое”, “совершенство”, “порядочность”. Теперь можно было пропеть потрясающей красоты фрэн над гробницей умершего полиса, можно было оставить его хотя бы живущим в мысли, “выстроенным в логосах”. Поэтому так опьянялись платоновской философией последующие поколения, в ней они открывали идеальный град, civitas dei, оправдывавший то, в чем они жили, и что в реальности выглядело совершенно по другому.