Казус Эпштейна как метафизика.

Три с половиной миллиона страниц. Сто восемьдесят тысяч фотографий. Две тысячи видео. Принц Эндрю на четвереньках. Лорд Мандельсон в трусах. Клинтон, Безос, Маск, Бэннон и т.д. - сотни имён первого ряда.

Все обсуждают кто. Никто не обсуждает почему. Не «почему делали» — это-то понятно. А почему не особо прятались. Почему фотографировались. Почему писали письма. Почему оставляли следы, имея в распоряжении лучших решал, юристов, спецслужбы, медиаимперии и неограниченные деньги.

Стандартное объяснение — чувствовали себя неприкосновенными. Это слабо. Безнаказанность — условие, не мотив. Она объясняет «могли», но не объясняет «хотели».

А если по другому?

У человека, у которого есть всё, одна проблема — ему скучно. Дофаминовая система адаптируется. Легальные удовольствия исчерпаны. Мир предсказуем. Предсказуемость для деятельной натуры — экзистенциальная смерть. Единственный оставшийся источник интенсивного переживания — трансгрессия. Нарушение табу. Выход за границу.

Но вот что важно. Выход за границу — это не обязательно спуск. Не «черпать с самого дна». Это может быть подъём. Восхождение на ту высоту, где мораль больше не действует - не потому что ты упал ниже неё, а потому что поднялся выше.

И здесь Эпштейн незаменим. Он не сутенёр. Сутенёра можно заменить. Эпштейн — интеллектуал с быстрым умом, друг нобелевских лауреатов, человек, у которого за ужином Хокинг сидел рядом с миллиардером. Его функция не организовать доступ к телам. Его функция обставить секс как духовную практику.

Ужин. Квантовая механика. Природа сознания. Пределы человеческого опыта. Леонардо жил по другим правилам. Байрон жил по другим правилам. Гоген жил по другим правилам. Великие всегда были по ту сторону. И вот ты тоже по ту сторону. Не преступник. Посвящённый.

Борхес описал эту конструкцию точнее всех как обычно. «Красильщик из Мерва». Пророк Хаким излагает космогонию:
«Отвращение есть основная добродетель. Две дисциплины могут привести к ней: воздержание и разврат, упражнение плоти или её целомудрие».

Два пути к одной вершине. Монах приходит к преодолению мира через отказ от плоти. Развратник через пресыщение ею. Финальная точка одна. Мир отвратителен, ты свободен от него.

Эта формула снимает выбор между добродетелью и пороком. И то т то инструменты. Аскеза болезненна, разврат приятен - выбор богача предрешён. Но при этом он говорит себе: я иду тем же путём, что и отшельник. Просто с другой стороны горы.

Катары, «чистые», "perfecti" — та же модель. Материальный мир создан демиургом, он порочен, всё в нём ложно. Грех в материи невозможен для того, кто это понял. Целомудрие и разврат равноценны, потому что оба про тело, а тело — мусор. Важен только дух. Дух ведь свободен.

Батай добавляет второй слой. Запрет существует для того, чтобы быть нарушенным. Нарушение запрета — сакральный акт. Эротизм и смерть связаны. Подлинный опыт — по ту сторону нормы. Трансгрессия — не отрицание сакрального, а его высшая форма.

Соединяем Борхеса и Батая, получаем Эпштейна. Секс с детьми в этой рамке не порок. Это духовная практика. Инициация. Причастие. Нарушение последнего и самого сильного табу как прорыв в область, недоступную профанам. Не падение, а вознесение.

В этой рамке оставление следов совершенно логично. Это не небрежность и не глупость. Никто не стесняется поставить свечу в церкви. Никто не прячет чётки. Фотография не компромат, а свидетельство посвящения. Знак принадлежности к кругу тех, кто прошёл инициацию. Прячутся те, кто чувствует вину. А человек, убеждённый, что он по ту сторону вины и невиновности, позирует.

У Борхеса Хаким скрывал свое лицо под золотой маской с обьяснением что иначе божественный свет сожжет посвященного. На самом деле "пророк" был изуродован проказой. У Эпштейна примерно так же. Элиты ищут новых пророков.

Они связаны не компроматом. Компромат — это язык профанов, это для тех, кто внизу. Они связаны общим нарративом исключительности. Они вместе прошли через то, что остальным недоступно, и это делает их тем самым "братством".