Наша история — моя и Фроста, — могла сложиться тысячью способами. Мы могли стать лютыми врагами, а могли пожениться сразу после окончания его срока и нарожать детей. Мы могли позабыть друг друга за полтора года или попробовать построить романтические отношения, а потом разойтись, как часто бывает с первыми возлюбленными. Но в итоге мы стали друзьями, настолько крепкими, что спустя годы и годы продолжаем держаться за руки, хотя между нами километры и часовые пояса.

Я горжусь его успехами, хотя ничего не понимаю в геймдеве. Он присылает мне бесконечные мемы про психологию, иногда даже смешные. Я документирую для него сезоны цветения черемухи, сирени и липы. Он записывает для меня кружочки с концертов любимых групп, на которые теперь можно попасть только за рубежом.

Несколько лет назад Фрост уехал в другую страну, но перед этим мы собрались и рванули в Трудовой, без особой цели, но со стойким ощущением, что нам просто необходимо там побывать. Город обветшал, дороги стали еще хуже, я вела машину мимо леса и размышляла вслух, что так мог бы начинаться классический фильм ужасов: парочка отщепенцев возвращается в город, где их все ненавидели, пробивает колесо и оказывается в ловушке с призраками памяти. И хорошо, если с призраками, хохотал Фрост, с живым Почитой я бы точно не хотел встречаться, у меня теперь зубы слишком дорогие.

С болезненным любопытством мы рассматривали улицы из окон машины, я специально снизила скорость. Вот дом, где мы жили с родителями, вот остановка у школы, здесь раньше была городская клумба, а теперь ларек Роспечати. У школы толпились ученики, за высоким забором было не разглядеть их лиц, но я почувствовала, как болезненно сжался Фрост, и нажала на газ, мы вырвались из Трудового и быстро оказались в лесу. Тот будто бы обступил Трудовой, не давая ему расслабиться. Может, лучше будет, если здесь всё порастет лесом, не удержалась я. Ха, не успеет, порубят, освобождая территорию, Завод им теперь точно пригодится, сама понимаешь, поморщился Фрост. Я не нашлась, чем ему возразить.

Сторожка пустовала, лесхоз расформировали, двор порос высокой травой, к началу октября она уже пожелтела. Мы потоптались у покосившегося забора, скинули замок с ворот и пробрались внутрь. Пахло сыростью и деревом. И немного порохом, меня тут же затошнило, и я вернулась во двор, оперлась на ствол осины и закрыла глаза.

Фрост не стал меня тормошить, и, пока я переводила дыхание, вытащил из машины штатив и разместил его напротив дверей сторожки. Мы заранее договорились, что попробуем воссоздать наше фото, сделанное дядей Витей, как только суд разрешил Фросту контактировать с участниками дела. На нем мы перепуганные и потерянные дети. Впрочем, теперь мы стали перепуганными и потерянными взрослыми, разница небольшая.
Через неделю я провожала Фроста в аэропорту, обе наши фотографии я распечатала и вложила ему в паспорт.

Мне ужасно стыдно, что я тебя здесь бросаю, признался Фрост перед паспортным контролем. Во-первых, ты меня не бросаешь, это я сама решила остаться, сказала я, удерживая слезы отчаянным усилием. А во-вторых, будем квиты, однажды ты попросил меня убежать, и я убежала. А теперь я тебя об этом очень прошу… И вообще, если можешь, лети, не будет ничего. Я обещаю.

Мы обнялись под строгим взглядом тетушки в форме, и Фрост улетел, а я осталась. Но главное, что друг у друга остались мы. Сейчас я допишу этот пост и позвоню ему, чтобы похвастаться завершенным дневником.
Кажется, в наших жизнях успело поменяться буквально всё. И мы сами уже состоим совершенно из других мыслей, желаний и страхов.

Но наша общая хрупкость, высчитанная в старенькой сторожке на краю лесного хозяйства, за эти годы стала нашей общей броней. И это важней всего.