ПРО ДВИЖЕНИЕ МАЯТНИКА, БОЛЬШОЙ НАРРАТИВ И ПОЛИТИЧЕСКИЕ МАСКИ ЕГОРА ЛЕТОВА (первая часть)

Я давно задавался вопросом: что отличает просто хорошего автора от творца, который определяет культурный ландшафт, творчество которого проникает даже в те аспекты нашей жизни, которые, казалось бы, от искусства далеки? Не то чтобы я ставил кого-то из них выше других (малая форма зачастую бывает изящнее и интереснее большой), но стоит признать очевидное – серьёзно обсуждают и анализируют творчество скорее второго типажа авторов, чем первого. Наверное так происходит потому, что в их произведениях легче найти зацепки для раскрытия почти любой темы – по-настоящему крупный автор всегда многолик, а художественный талант его отражает культуру своего времени как зеркало. Искусство ведь это своего рода игра: читателю/слушателю/зрителю гораздо интереснее самому нащупать трактовку произведению, а хороший творец является всего лишь проводником на этом сложном и интересном пути. В таких случаях излишняя дидактичность только вредит.

А возникли у меня подобные мысли, внезапно, после материла о Егоре Летове в одном нежелательном издании. Вот уж действительно: у каждого человека Летов – свой. Если одни забывают, что Егор был фашистом в девяностые, то другие – что он был либералом в восьмидесятые. Он стал своим для всех, не будучи при жизни своим ни для кого.

Примером этой множественности Летова можно назвать перемену отношения к национализму в его творчестве: в восьмидесятые он выступал в группе под названием «Адольф Гитлер» и пел антимилитаристские песни, написал известную «Общество Память», а затем, уже после идеологического перелома, среди своих единственных политических союзников упоминал баркашовское РНЕ, которое во многом наследовало этой партии. Хотел бы я сказать, что песня эта однозначно критически настроенная (а я так и думаю), но вот трактовки еë отнюдь не были очевидными: например генеральный продюсер «Нашего Радио» Михаил Козырев* считал, что эта песня первоначально была профашистской, настолько она была спета правдоподобно. При этом вполне понятно, почему Егор между кружком ревнителей истории, которые в какой-то момент решили, что они политическая партия, и боевой организацией с революционным потенциалом и лидером-харизматиком выбрал сторону вторых – решающим фактором стала готовность выступить против тогдашнего правительства. Короче говоря, насколько правдоподобно у Летова получалось обличать русских национал-шовинистов с их звериным антисемитизмом, настолько же впоследствии ему оказалась органична позиция воинствующего черносотенца.

Во времена брежневского неосталинизма Летов надевал на номенклатурщиков маску кровавых палачей-чекистов, а когда бывшие советские чиновники на волне перестройки вдруг решили стать либералами, то примерил её уже на себя. Но по модулю он писал об одном и том же: культурные мифы о священной народной войне, шовинистическом залихватском угаре, инфернальном и при этом упоительном русском погроме, гражданской войне и кровавом тридцать седьмом слились в его творчестве в единый монолит, но расставлял нужные акценты он по ситуации. И делал он это с единственной целью – чтобы перманентно находится в противофазе к движению маятника. Грубо говоря, пресловутый «большой нарратив» был для Летова единственным ответом на проклятые вопросы «Кто виноват?» и «Что делать?». И он, безусловно, ярче всех сумел выразить эту дихотомию российской государственности с её вечным циклом из политических оттепелей и заморозков, бесконечными метаниями между перманентной смутой, распадом государственности и чугунным тоталитарным гнëтом, собиранием очередной новой империи. А идеология для него вообще как будто была вторичной. Но понимают это далеко не все.