Выпал снег, сумрачно. Месяц уже или два, как осень в монашеской рясе мне тоже принесла весть, листок с украинских склонов:
«Представь себе, что и здесь наступает зима ныне в тысячный раз, в краю, где течет широчайший поток: Иакова небесная кровь, благословленная топорами… О лед неземной красноты — их гетман бредет с казаками в меркнущих солнцах… Дитя, ах, платок, чтоб закутаться мне, когда шлемы сверкают, когда эта глыба розовая трещит, когда снежною пылью рассыпается скелет твоего отца, растоптана копытами песнь о кедрах… Платок, платочек, вот только узкий, чтобы сберечь теперь, когда ты учишься плакать, тесноту мира рядом со мной, который никогда не зазеленеет, дитя мое, для твоего ребенка!»
Осенью кровь текла с меня, мама, снег жег меня: Искал я сердце свое, чтобы им плакать, находил я дыханье, ах, того лета. Было оно, как ты. Пришла слеза. Ткал я платочек.
где прибранные улицы настанут весна исполосуется цветами а воздух будет весел и промыт они доносят клетчаты рубахи они наденут кремневы рубахи и скажут что соскучились умы тем более соскучились могилы тем более соскучились дома
царь-народ в глубоком поле ищет землю целовать ничего не происходит ничего не обоснуешь нечего обосновать
простирались степи и сны тревожили волновались чащи над землёй холодной когда путешественник златоволосый пыль презирая es ist zeit sagt mir и мы
открыты двери не светятся окна и голос другой (на мотив старой песни)
il pleure im stillen raum как в сердце поёт обрубок дня но дыма не видно лишь туман поднимается над бесконечными лощинами да мышь полевая рыбацкую песню поёт
растения между камнями и тот и другой в подступающей тишине
как ловцы в пустых деревнях и те кто выходит навстречу и те что идут по следу весёлую песню поют и несётся она над полями как на руках пилигрима несут
анатолий набирает ванну анатолий созерцает рану: в сердце распускается цветок анатолий многого не понял но теперь его как будто двое тот, что был, и тот, что занемог
возвращаясь, анатолий плачет долго провожает самолет а потом бредет, ревет и скачет, спотыкается, практически не пьет потому что сам он (будто) жидкий в нем смешались соль, вода, вино сам он - солнцедарные напитки сам он - око и широкое окно
сам затягивает шторы анатолий - сам не может больше видеть их выцветшей и высеревшей боли: отпусти, мы ветошь, мы ткачих тех уже давно похоронили отпусти нас и повесь другие
в ванне погружается по уши и мычит в воде с закрытыми ртом. падают шампуни, гель для душа мыло, лейка, потолок и дом
Здесь место непростое, Леонид. Здесь всякий видел то, как куст горит. Здесь тусклый плод становится вдруг страшен. Здесь место непростое, Леонид. Здесь твой беззвучный сон вдруг шёпотом украшен. А у виска всё звёздочка горит. Здесь место непростое, Леонид. И кто же шепчет в зеркале овальном? Ты спишь в моём дому изгнанником печальным. И неразгаданны чуть слышные слова. Здесь место непростое, Леонид. Здесь червь в земле, а в воздухе сова. Здесь тусклый плод становится вдруг страшен. И странная твоя седая голова Уставила в меня роскошный глаз. О не смотри, здесь место непростое, Леонид. Здесь даже шепчут в зеркале овальном. И неразгаданны чуть слышные слова. Здесь червь в земле, а воздухе сова. О не смотри, здесь место непростое. В пространство выхожу нагое и пустое. Начало ноября.
Упоминания луны Министром не запрещены Ты говоришь, что я нарушил Ну хорошо, оттенок груши Я предпочел оттенку вин Листвы подножной, желтой крови Моей любви, твоей любови Из серповидных половин
Но мне не горько, обвинитель Я не последний сочинитель Уже плывет в глазах ребенка Невы бензиновая пленка Как шнек, вращения волны В чернилах туч блестит иголка Адмиралтейская наколка Упоминания луны Запрещены, запрещены
у раны нет ничего чем можно добраться до мира хотя бы краешка чтобы положить голову на колени того кто бережёт кто греет хотя бы прижаться маленьким роем разойдённого шва барахтающегося неумело: (только будь укрой только можно немного) всё что надо чего лишён — закрыть глаза. .уснуть. перестать быть . у раны нет берега чтобы выбраться увидеть со стороны глазами что прожилка лесенка света была в ней как косточка в плоти ягод всегда находилась в ней как сердце внутри человека как осы потерявшие дом куда им нести теперь своё старанье страданье у раны только глупое ухо бедное на голове боли которой нигде нет места глухое ухо тупое только слушать как проходит транзитом воздух как он эхо доносит от мягких нитей пледа подола — спят где-то спят ладони колени клонится к ним рана расширяя себя прося себя: доберись к ним доберись — что значит: перестань, растворись, затянись вся.
***
рана говорит: я хочу спать, открой меня, как дверь, нашарь, где я пытаюсь укрыться, где могу быть ещё пригодна, жива, сделай из меня ключицу, чтобы можно было опереться и посмотреть: как спят прочие кости, ткани, прочно вцепившись, влюбившись в друг друга до смерти, как им укромно, тепло; закрывая глаза, я не могу закрыть их, меня ничто держит, мне ничего невозможно. только если ты меня сдержишь, прижимая к груди, стерпишь — усыпишь смиренным теплом.
давай устроим что-то особенное несмотря на препятствия ограничения
ты в плаще я в тот год проезжала качнулась карета взгляды качнулись простой народ затаил дыхание одуванчики выцветшая обочина можжевельник боярышник всё со вкусом устроено
на равнине шатров покрытой персидскими войнами когда телеграммы приходили не полностью люди спрашивали на рынке «что за крики в соседнем городе?» «где мой пятый том неоконченный?» только мы друг другу подмигивали многозначительно
нам ли печалиться ждать затмения удивляться как всё запутано
если в каждой газете ты а цветы на углу продавала я господин приветливый ты и я в позвоночнике спрятаны
чтобы знали они что надежды нет и любым пустякам радовались
не работают ритуалы скорби не работают празднички ритуалы починки не работают тоже плохо работает обряд сожжения столицы ритуалы древесного огня и осенние яблочные ритуалы и жалостливые песни сидячих вагонов и ритуал выхода в ночной сад: там блуждающий огонь пролетит там а за ним пустота там ____ у меня худые плечи и бездомная шинель где бы милая прилечь нам
Все осознай: и ночь, и смерть, и август. В них твой портрет, портрет осенних окон, ты вправлена в дожди, ты темный дождь, ты влага ночных полей, где только одиноко маячит столб вдали. О ангел, слышишь — вот исповедь земли, вот повесть страха, вот воздух осени, которым дышишь, сырой травы величие и запах. Здесь твой ночлег и мой неслышный шаг, так оглянись назад перед полетом, лети, ликуй и, осенью дыша, гаси крылом крутые повороты созвездий августа, пытаясь обогнать саму себя печалью непомерной. Вот тени птиц над озером люцерны, и вот всю ночь уходят облака, всю эту ночь уходят, оставляя луну пустую, длинную луну, и только столб, и только птичья стая, и только ты, и тянутся ко сну цветы ночные. Замирает сад цветов и трав. Я узнаю начало: ты — темный сад, ты — дождь, ты — листопад, лети, ликуй, кружись, моя случайность!
Все осознай: послезакатный сумрак, и тень его, как стыд печальных лет, пока не заперт в памяти сумбурной засмертный день, мой старый пистолет.
я только то, что я чувствую: биение, первый удар осыпается веером древесина косо врезается луч в дым над мануфактурой где ты стоишь в белом и глядишь на салют подорванной обороны пока в нашем мире летают точки мой младший брат огонь в поле ему не хватает дыхания
он сжимает моё лицо в ладонях я смотрю на бурьян его руки текут по моему лицу я смотрю на бурьян и на край этих сумерек
я только тот, кто разлучён с собой в этой акции навсегда я разлучён с политикой в искрах под ленинградом ты стоишь в белом у школьной доски внутри дыма диктант двигает нас мы не знаем на каком говорить языке берёзовый дёготь на краю этих сумерек ковры новых гостиниц руки огня текут по моему лицу
Голубые окна, серые стены, едва намеченный горизонт; хлопнула дверь, и нагрянула ширь, обжигая красные губы. Темный запах гниющей земли. Облокотившись на каменные жилы, мы притихли - под стать самоубийцам. Тлеет заржавленный капкан. И ящерицы в тон попадают бесцветной рельефности чахлых предметов. К пространству грузно липнут грязные вороны, которых бы следует здесь, в пустыне, прокаленной добела, отогнать на древнееврейском. Дуло к виску... хотел бы? Нет, не теперь; и с возрастом прозрачней, ближе земная тайнопись. Как Вечный город умолк однажды за час до появления варваров - так тишина сгустилась. Почва не смеет вздрогнуть. Лишь муравей щекочет перекрестье пальцев, и Азраил все ждет.
Распорол печалью свое нутро, спиртовал, а утром лежал ничком и ножом для масла чинил перо, но и пары слов не связал крючком одного ума, острием фонем, перебранкой спиц в тесноте угла, потому, луна, я сегодня нем, но в мозгу гноится твоя игла, не речет, а только печет язык, обжигает пазухи и гортань; я остыл к поэзии, я привык, разошелся шов и разлезлась ткань.
Никогда не коснусь виденного во сне. И опять засыпаю. Волосам тяжек груз рук и воздуха. Падает снег. Я наружу гляжу из сарая.
Сквозь проем мне видна белая и без окон стена, и в ней есть ниша, чья глубина неясна зрителю сна, потому что для зрячего света плоскими стали предметы.
В этой нише висит вверх ногами мальчик. Мальчика твердое тело слито с известью белой, будто слабое пламя –
с воздухом. Рот и глаза оторочены черной каймой. Рассекает мне руки обрез золотой книги тонкостраничной, откуда им взят
образец его казни. Я знаю: через час, этим мальчиком став, закрывая умирающий глаз,
ты исчезнешь. И не уклониться от рисунка на острой странице, если только я сам не раскрашу его. Волосам тяжек груз посветлевшего воздуха. Блюдце с высохшей кожурой мандарина потускнело. Проснуться и увидеть: окно не светлей смятых простынь и делится длинной полосой населенных камней.
Бледный блеск их неровных отверстий неподвижен под утренней твердью. Осыпается снег с ее белого края. И опять засыпаю.
И, по пояс в реке теплой стоя, наклонившись туда, где река, в темных складках песка тебя вижу живую и такую же кожу плеча своего я, просыпаясь, целую.
Перемещеньем облака разъятые двустволки: Кондовые тела – над ними птичья плавь, Мяндовые фантомы – в них паренье рыб. Пчелиный пляс на аэроплече В трех плоскостях запущенных качелей. Под сводом флогистонной кладки Его возлюбленные твари: Озеро, роща, рой.
