Евгений Блинов: от «паровой» критики к Кант-машине

Евгений Блинов (к.ф.н., профессор ТюмГУ), предложил самокритику критического проекта. Отправной точкой стала формула Бруно Латура о критике, у которой «кончился пар» (2004).

Этот текст часто читают как раскаяние постмодерниста, чьи инструменты деконструкции оказались полезны конспирологам и отрицателям науки. Но Латур отказывается не от критики вообще. Он критикует прежде всего собственный ранний акторно-сетевой радикализм, великолепно научившийся разбирать факты на связи, интересы и действия посредников.

Ранняя акторно-сетевая теория была в этом смысле «суперпозитивистской»: существуют только сети и ассоциации, а субстанции и скрытые сущности избыточны. Такая оптика позволяла описывать лабораторию, технологию, человека и вещь в одной плоскости.

Но сила оборачивалась редукционизмом. Показав, как собран факт, критика не могла объяснить, почему одна сборка лучше другой, что следует сохранить и какое притязание заслуживает доверия. Описание сети само по себе не создаёт нормативного критерия.

Блинов связал эту проблему с различием трёх философских машин у Юка Хуэя.

"Юмовская машина" строит ассоциации, обучается на повторениях и производит ожидания. Современное машинное обучение философски близко этой модели: ему не нужны сущности, достаточно устойчивых корреляций.

"Декартова машина" начинает с основания, формальных представлений и правил дедукции. Эту конструкцию наследовал классический символический ИИ.

Успех нейросетей часто изображают как победу Юма над Декартом. Но индуктивная мощность ещё ничего не говорит об условиях применения модели, границах вывода и нормативной силе результата.

Отсюда возникает «Кант-машина»👈Кантовская критика не выбирает между рационализмом и эмпиризмом. Она исследует условия, при которых возможны опыт и суждение, а также границы, за которыми разум производит иллюзию.

По отношению к ИИ это означает: недостаточно знать, на каких данных обучалась модель и какие закономерности она обнаружила. Нужно спрашивать, через какие формы данные стали для неё предметом, какие ограничения встроены в архитектуру и какие универсалии получают право организовывать мир.

«Кант-машина» Хуэя — не проект кантианского алгоритма. Это способ вернуть историю ИИ в историю метафизики и политики. Вместо привычного вопроса «достигла ли машина человеческого интеллекта?» возникает другой: какая философия уже материализована в наших машинах?

Особенно остро это видно в морали. Alignment может ограничивать вредные ответы, внедрять правила и учитывать человеческие предпочтения. Но поведенческое соответствие ещё не является моральной автономией. Для Канта важно не только действие согласно закону, но и действие из уважения к нему.

Отсюда «кантовский тест», противопоставленный тесту Тьюринга. Тьюринг спрашивает, можно ли по поведению отличить машину от человека. Но действие из долга и внешне правильное действие могут выглядеть одинаково. Чем совершеннее машина имитирует моральное объяснение, тем меньше её ответ сообщает об источнике этого объяснения.

Моральная проблема перемещается от поведения к "архитектуре вменения": кто задаёт норму, кто может её оспорить и кто отвечает за последствия.

Здесь возникает и вопрос технического суверенитета. Он означает не только право владеть сервером или производить локальную версию чужой платформы. Речь идёт о праве определять, какие универсалии, режимы памяти, формы доказательства и отношения человека с техникой будут воплощены в машине. Владение инфраструктурой при импортированной онтологии ещё не является суверенитетом.

Но Кант-машина не должна превращаться в готовую техническую спецификацию. Из критической философии нельзя непосредственно вывести «модуль границ», а из космотехники — «интерфейс суверенитета».

Но Кант-машина не должна превращаться в готовую техническую спецификацию. Из критической философии нельзя непосредственно вывести «модуль границ», а из космотехники — «интерфейс суверенитета». Она нужна не для окончательной победы над Юмом и Декартом, а для удержания конфликта между их притязаниями.