Radio Benjamin

Post Scriptum Illuminationum:

ПОСЛЕ АВТОМАТИЗАЦИИ КРИТИКИ

«Иллюминации 2026» не завершились новой теорией критики — и, возможно, именно в этом их результат. Слишком цельная теория рискует стать машиной, которая сводит разные опыты и конфликты к удобной единой картине. Теперь такую картину можно произвести быстро, дёшево и безупречно оформить.

Но и отказ от целого не гарантирует критичности: фрагмент становится нарезкой, сеть растворяет ответственность, а техническая воспроизводимость легко принимается за истину. Каждая перспектива важна, пока не объявляет себя достаточной.

«Критический кентавр» — не образ гармонии человека и машины. Это конфигурация, в которой мышление распределено между человеком и ИИ, а ответственность за решение по-прежнему нельзя так же легко разделить. В этом разрыве — главный философский вопрос.

Критика после генеративного ИИ должна исследовать не только утверждения, но и условия их появления: источники, корпуса, инструкции, интерфейсы, институциональные статусы и ожидания пользователей. Она проверяется не числом возражений, а способностью менять режим работы системы: запросить источник, сохранить сомнение, отказаться от поспешного вывода или остановиться.

Для университета выбор не сводится к запрету или разрешению ИИ. Важно, учит ли он пользоваться готовой машинной рациональностью или помогает студенту понимать и перестраивать собственную когнитивную среду.

«Иллюминации» не примирили дисциплины, а заставили их отвечать друг перед другом. Так возник общий предмет: проектирование условий, в которых совместное мышление сохраняет различия между данными и основаниями, объяснением и оправданием, участием и ответственностью.

После критики начинается более трудная работа — создание совместного разума, способного менять собственное устройство. Его первый признак — право мысли сказать своей машине: здесь ты должна остановиться.

@Pikkerel и его команда собрали несколько концептуальных резюме работы нашей Иллюминации.

ЧЕРТЁЖ И ЕГО ПРЕДЕЛ: КОГДА ФИЛОСОФИЯ СТАНОВИТСЯ АРХИТЕКТУРОЙ
«Чертёж Кентавра» был самой рискованной частью школы: он переводил философские различения в устройство социотехнической системы. Ответ в этой модели — не самодостаточный текст, а след траектории; память — несколько несовпадающих режимов хранения; доверие — статус употребления; критика — способность восстановить условия ответа, обозначить его швы и понять, какие функции делегированы машине.
Но при переходе в архитектуру понятия меняют смысл. Память становится таблицей, сомнение — процедурой проверки, забота — списком рисков, ответственность — полем в реестре. То, что в философии указывало на предел операции, система может превратить в очередную операцию. Так «машина критики» рискует стать обычной системой контроля качества, которая лишь говорит языком гуманитарных наук.
Адорновское «целое есть неистинное» здесь звучит как инженерное предупреждение. Нельзя собрать критическую машину простым сложением философских традиций: Кант, Беньямин, Франкфуртская школа, Латур, Брэндом и Симондон по-разному понимают форму, нормативность, ответственность и технический объект. Их нельзя распределить по модулям и поручить машине синтезировать без потери исходных противоречий.
Это не отменяет архитектуру, но требует строгих условий. Для каждого элемента нужно указывать, какое различение он удерживает, какую операцию делает возможной, что теряется при формализации и кто отвечает за переход от результата к действию.
Некоторые элементы «Чертежа» эту проверку выдерживают:
Различение источника, фрагмента, реконструкции, предположения и риторического перехода не обещает окончательной истины, но не позволяет разнородным основаниям слиться в один уверенный тон.
Реестр швов и незавершённого** сохраняет пробелы, которые не всегда нужно немедленно заполнять. Иногда пустое поле точнее сгенерированного объяснения.
Карта делегирования показывает не только качество ответа, но и то, какие способности человек передаёт машине — и какие рискует утратить.
Статусы употребления различают гипотезу, интерпретацию, экспертно проверенный результат и материал, недопустимый для публичного использования.
Однако философия не исчерпывается этими процедурами. Франкфуртскую критику нельзя свести к аудиту зависимости пользователя: она ставит под вопрос общественный порядок, который заранее задаёт цели и критерии успеха. Беньяминовский фрагмент — не просто логический разрыв: за ним стоят историческое время и забытый опыт. Кантовская автономия не равна соблюдению норм, а карта сетевых причин у Латура сама по себе не решает, кто отвечает за действие. Наконец, симондоновская индивидуация — не журнал изменений: в ней могут меняться сами границы и единицы системы.
Поэтому зрелость «Чертежа» определяется не числом модулей, а способностью к самоограничению. Критическая архитектура должна показывать различия, которые она не может разрешить. Она становится критической именно там, где умеет признать: некоторые решения нельзя перевести в техническую процедуру, не превратив философию в капитуляцию.

Читайте также расширенное заключение в vK:
https://vk.ru/wall423610179_769

Подводим итоги Иллюминаций-2026:

Алексей Савин, Сергей Градировский, Евгений Блинов, Тимур Щукин, Альберт Бранд, Самсон Либерман, Ирина Пупушева, Дарья Кичикова, Андрей Нехаев и я собрали на «Иллюминациях 2026» разные — и не всегда совместимые — режимы критики.
Два дня школы не дали нам одной теории критики. И я считаю это главным результатом.
Кант, Беньямин, Франкфуртская школа, Латур, Симондон, Юк Хуэй — не детали универсальной схемы. Они по-разному понимают условия суждения, технику, субъекта, опыт и ответственность. Свести их в гладкий конструктор значило бы потерять сам предмет разговора.
Но школа позволила мне увидеть общую практическую задачу.
В эпоху ИИ критика — это уже не только способность сказать «нет» и не талант найти скрытую предпосылку. Это инфраструктура, в которой можно восстановить происхождение мысли, сохранить разногласие, проверить источник, различить память и архив, локализовать критерий, зафиксировать делегирование и назвать ответственного.
Машина может участвовать в причинности текста. Она может предложить формулировку, связь и возражение. Но нормативное владение высказыванием остаётся задачей человека и института.
Критика без критика возможна как стиль. Критика без ответственности — уже нет.
#Иллюминации2026 #КритикаБезКритика #ФилософияИИ

Евгений Блинов: от «паровой» критики к Кант-машине

Евгений Блинов (к.ф.н., профессор ТюмГУ), предложил самокритику критического проекта. Отправной точкой стала формула Бруно Латура о критике, у которой «кончился пар» (2004).

Этот текст часто читают как раскаяние постмодерниста, чьи инструменты деконструкции оказались полезны конспирологам и отрицателям науки. Но Латур отказывается не от критики вообще. Он критикует прежде всего собственный ранний акторно-сетевой радикализм, великолепно научившийся разбирать факты на связи, интересы и действия посредников.

Ранняя акторно-сетевая теория была в этом смысле «суперпозитивистской»: существуют только сети и ассоциации, а субстанции и скрытые сущности избыточны. Такая оптика позволяла описывать лабораторию, технологию, человека и вещь в одной плоскости.

Но сила оборачивалась редукционизмом. Показав, как собран факт, критика не могла объяснить, почему одна сборка лучше другой, что следует сохранить и какое притязание заслуживает доверия. Описание сети само по себе не создаёт нормативного критерия.

Блинов связал эту проблему с различием трёх философских машин у Юка Хуэя.

"Юмовская машина" строит ассоциации, обучается на повторениях и производит ожидания. Современное машинное обучение философски близко этой модели: ему не нужны сущности, достаточно устойчивых корреляций.

"Декартова машина" начинает с основания, формальных представлений и правил дедукции. Эту конструкцию наследовал классический символический ИИ.

Успех нейросетей часто изображают как победу Юма над Декартом. Но индуктивная мощность ещё ничего не говорит об условиях применения модели, границах вывода и нормативной силе результата.

Отсюда возникает «Кант-машина»👈Кантовская критика не выбирает между рационализмом и эмпиризмом. Она исследует условия, при которых возможны опыт и суждение, а также границы, за которыми разум производит иллюзию.

По отношению к ИИ это означает: недостаточно знать, на каких данных обучалась модель и какие закономерности она обнаружила. Нужно спрашивать, через какие формы данные стали для неё предметом, какие ограничения встроены в архитектуру и какие универсалии получают право организовывать мир.

«Кант-машина» Хуэя — не проект кантианского алгоритма. Это способ вернуть историю ИИ в историю метафизики и политики. Вместо привычного вопроса «достигла ли машина человеческого интеллекта?» возникает другой: какая философия уже материализована в наших машинах?

Особенно остро это видно в морали. Alignment может ограничивать вредные ответы, внедрять правила и учитывать человеческие предпочтения. Но поведенческое соответствие ещё не является моральной автономией. Для Канта важно не только действие согласно закону, но и действие из уважения к нему.

Отсюда «кантовский тест», противопоставленный тесту Тьюринга. Тьюринг спрашивает, можно ли по поведению отличить машину от человека. Но действие из долга и внешне правильное действие могут выглядеть одинаково. Чем совершеннее машина имитирует моральное объяснение, тем меньше её ответ сообщает об источнике этого объяснения.

Моральная проблема перемещается от поведения к "архитектуре вменения": кто задаёт норму, кто может её оспорить и кто отвечает за последствия.

Здесь возникает и вопрос технического суверенитета. Он означает не только право владеть сервером или производить локальную версию чужой платформы. Речь идёт о праве определять, какие универсалии, режимы памяти, формы доказательства и отношения человека с техникой будут воплощены в машине. Владение инфраструктурой при импортированной онтологии ещё не является суверенитетом.

Но Кант-машина не должна превращаться в готовую техническую спецификацию. Из критической философии нельзя непосредственно вывести «модуль границ», а из космотехники — «интерфейс суверенитета».

Но Кант-машина не должна превращаться в готовую техническую спецификацию. Из критической философии нельзя непосредственно вывести «модуль границ», а из космотехники — «интерфейс суверенитета». Она нужна не для окончательной победы над Юмом и Декартом, а для удержания конфликта между их притязаниями.

«Расшивка реальности»: анатомия машинной правдоподобности


Проектная сессия и материалы «Расшивки реальности» предлагали более локальную и потому проверяемую операцию. Участникам демонстрировались тезисы об ИИ и образовании, звучащие как факты или неизбежные выводы, а затем восстанавливалась структура их убедительности. Рабочая формула могла быть записана так:

допустимое основание + скрытая предпосылка + причинный скачок + риторическое усиление = вывод, звучащий как факт.

Например, наблюдение о быстром улучшении моделей может быть соединено с неявной предпосылкой, что все когнитивные операции измеряются одной шкалой; затем из роста производительности выводится неизбежная замена преподавателя; наконец, модальность возможности превращается в язык исторической необходимости. Каждый отдельный элемент может казаться разумным, но их связка производит более сильное притязание, чем позволяет основание.

«Расшивка» поэтому отличается от фактчекинга. Фактчек устанавливает соответствие утверждения данным; расшивка исследует монтаж, в котором данные получают направленность. Она спрашивает: какой тип перехода соединяет фрагменты, где изменился масштаб, что осталось невыраженным, как вероятность стала необходимостью, чья перспектива исчезла? В этом смысле её ближайшим объектом является не ложь, а техника правдоподобия.

Сильной стороной проекта была шкала модальностей. Между «возможно», «правдоподобно», «при данных условиях вероятно», «ожидается», «почти неизбежно» и «неизбежно» лежат нормативно значимые переходы. Генеративная речь склонна стирать их ради плавности. Возвращение модальности меняет не только осторожность тона, но и право на действие: решение, допустимое при высокой вероятности, нельзя обосновать одной логической возможностью.

Другой важный ход — разделение критики и отрицания. Расшить тезис не значит отвергнуть его. После анализа может оказаться, что вывод сохраняется, но требует другого основания, более узкой области действия или иной степени уверенности. Такая процедура защищает от дешёвого скепсиса: критик не получает награду за обнаружение любой скрытой предпосылки, а обязан показать, как изменяется статус утверждения после её экспликации.

Предел проекта связан с его локальностью. «Расшивка» хорошо работает с короткими тезисами и публичными нарративами, где переходы можно сделать видимыми. Она не является общей теорией знания и не заменяет дисциплинарной экспертизы. Сложная научная модель, историческая интерпретация или этическое решение не раскладываются на универсальный набор риторических деталей. Превратить расшивку в стандартный конвейер означало бы получить ещё одну машину плоской критики.

Но именно как локальный тренажёр она показала, что критический ИИ-ассистент должен делать нечто более трудное, чем выдавать контраргументы. Он обязан восстанавливать условия силы утверждения, различать типы переходов, предлагать альтернативные сборки и оставлять человеку решение о том, какая из них имеет право на употребление. Такая машина не заменяет критика; она увеличивает видимость места, где критик должен появиться.

Иллюминации-2026: «Онтология AI-ассистента» — предел обещания прозрачности
Часть 1.

Технический воркшоп Альберта Бранда и Тимура Щукина был сформулирован как проектирование «чёрного ящика наоборот» — AI-ассистента, показывающего источники, сомнения и логику вывода. Сила формулы состояла в отказе принимать гладкий ответ за конечный объект. Слабость — в слове «наоборот».
Языковую модель нельзя просто вывернуть наизнанку и получить её публичное рассуждение. Трансформер не хранит готовую цепочку оснований, скрытую интерфейсом. Генерация — распределённый вычислительный процесс, а текстовое объяснение часто создаётся дополнительно. Оно может быть полезным, но не тождественно причинной истории ответа. Поэтому обещание прозрачности легко превращается в театр рациональности: система убедительно объясняет свой ответ и добавляет второй слой правдоподобия к первому.
Более строгим требованием является реконструируемость. Нам не обязательно видеть «мысль машины»; необходимо восстановить условия, при которых результат приобрёл форму и статус. Какой запрос действовал? Какой контекст был доступен? Какие источники извлечены и какие фрагменты действительно попали в окно модели? Какие инструменты использованы? Где человек изменил или одобрил результат? Что остаётся принципиально невидимым?
Здесь следует различать причинную прозрачность, процедурную трассируемость и нормативное оправдание. Первая в полном виде, вероятно, недостижима. Вторая технически проектируема: журналы запросов, версии контекста, граф происхождения утверждений, фиксация инструментальных вызовов. Третья требует человеческой и институциональной работы. Полностью трассируемый ответ всё равно может быть неуместным, несправедливым или основанным на ошибочном критерии.

Чертёж Кентавра
«Чертёж Кентавра» разворачивал эту логику по уровням. Ответ рассматривался не как автономное суждение, а как след траектории. Затем восстанавливались поверхности, по которым она проходит: язык, жанр, роль, память, источники, интерфейс и ожидания пользователя.
Вводилось понятие семантического разрешения — способности конкретной человеко-машинной конфигурации удерживать различия в данной операции. На этой основе строились карты условий, происхождения, швов, делегирования, доверия и состояния связки «человек—AI».
Философски значимым был отказ от оппозиции «машина знает / машина не знает». Одинаковый по форме ответ может быть источниково подтверждённым утверждением, реконструкцией, вероятностной достройкой, жанровой склейкой или неподдержанным синтезом. Его статус определяется происхождением и способом употребления. Гладкость не сообщает статус; уверенность не сообщает основание; цитата не гарантирует корректного переноса.
Отсюда понятие шва — места, где связность компенсирует недостаточность основания. Шов не всегда является ошибкой: переход может быть эвристически продуктивен. Но он требует маркировки и отдельного права на употребление. Критическая система должна не только обнаруживать швы, но иногда сохранять их: закрытие разрыва способно уничтожить важное различие.
Объяснимость тем самым переносится из психологии машины в политику интерфейса. Что пользователь видит как источник? Может ли он отличить документ от пересказа? Доступна ли история изменения запроса? Сохраняются ли отвергнутые версии? Есть ли место для нерешённого?
Интерфейс не является нейтральным окном: он распределяет видимость, а вместе с ней — возможность критики. Кнопка «источники» способна усиливать доверие, даже если документы не подтверждают вывод. Панель «сомнения» может превратить неопределённость в декоративный элемент. Поэтому подотчётность требует не максимума информации, а правильной типологии: что указывает на происхождение, что — на вероятность, что — на конфликт источников, человеческое решение или ограничение модели. Прозрачность без различений становится новой непрозрачностью, перегруженной данными.

Алексей Савин — философ и исследователь критической теории.

Критическая теория — не жанр подозрения

На Летней философской школе «Иллюминации 2026» он поставил вопрос о её сущности: что остаётся от критической теории, если отделить её от политической и исторической ситуации, в которой она возникла?
В изложении Савина критическая теория — не музей Франкфуртской школы и не академическая техника разоблачения. Это незавершённый проект освобождения, родившийся из опыта поражения. Силы, обещавшие свободу, сами могут становиться механизмами нового угнетения. Поэтому недостаточно оценивать благородство намерений. Нужно смотреть, в какую институциональную форму они превращаются и что эта форма фактически воспроизводит.
Отсюда важное различение власти и господства. Власть может организовывать целое ради его существования и развития. Господство начинается там, где целое превращается в ресурс сохранения управляющей группы и неизменности самого порядка управления.
Тот же переворот происходит в культуре. Культурная индустрия присваивает не только произведения искусства, но и заключённое в них обещание иной жизни. Музыка, философия и художественный образ продолжают говорить о свободе — однако это обещание уже может работать как средство продажи, управления вниманием и примирения человека с наличным миром.
Метод критической теории поэтому сложнее формулы «экономика определяет сознание». Экономика, культура и сформированный ими субъект воздействуют друг на друга. Несвобода воспроизводится не одной причиной, а системой встречных связей: институт создаёт определённого человека, а этот человек своим поведением снова укрепляет институт.
Для разговора об искусственном интеллекте эта мысль особенно важна. Критика сегодня легко превращается в сервис. Машина может найти предвзятость, составить контраргумент и провести аудит корпоративного нарратива — не затронув цели организации, которая заказала проверку. Система становится самокритичной и именно поэтому ещё более устойчивой.
Значит, критический ИИ должен проверять не только ответ, но и задание: кто поставил цель, кому выгодно её достижение, какие альтернативы были исключены и почему улучшение процедуры считается благом.
У позиции Савина остаётся открытый предел. Точный диагноз господства ещё не создаёт способа действовать. Но критическая теория и не обязана маскировать этот разрыв готовой инструкцией. Она хранит невыполненные обещания свободы и не позволяет победившей действительности объявить себя единственно возможной.
Критика начинается не с очередного возражения. Она начинается там, где система вынуждена ответить, каким образом обещание освобождения превратилось в технологию её собственного воспроизводства.

#Иллюминации2026 #АлексейСавин #КритическаяТеория #ФилософияИИ

Визуальный тезис: «Критика как сервис» может стать самым совершенным способом не менять цели системы.

Доверие к ИИ — не чувство.
Сергей Николаевич Градировский - российский эксперт в области демографической, миграционной и региональной политики, урбанистики, а также руководитель проектной работы и академический директор образовательных программ в МШУ Сколково. 

Визуальный тезис:
Нам нужно доверие, которое умеет назвать собственные условия.

Сергей Николаевич предложил двигаться от фактов к заботе и рассматривать критическое мышление hic et nunc — в конкретной ситуации действия. Для меня эта позиция меняет и сам вопрос о доверии к ИИ.
«Я доверяю этому ответу» — опасная фраза. Она описывает состояние пользователя, но почти ничего не говорит о качестве системы.
Уверенный тон вызывает доверие. Быстрый результат вызывает доверие. Красивые ссылки и знакомые слова тоже вызывают доверие. Ни один из этих признаков не гарантирует, что ответ выдержит проверку.
На «Иллюминациях» я увидел в доверии не психологическую, а инженерную задачу.

Доверие нельзя просто включить или выключить. Его нужно калибровать: для чернового поиска допустим один режим, для учебной оценки — другой, для решения с последствиями — третий.
Надёжная система должна показывать происхождение утверждений, степень неопределённости, границы переноса и места человеческого решения. Она обязана не только отвечать, но и объяснять, почему здесь ей вообще можно верить — и в какой мере.

Критическая работа начинается не с тотального недоверия к машине. Тотальное недоверие так же лениво, как слепая вера.
Нам нужно доверие, которое умеет назвать собственные условия.
#Иллюминации2026 #Доверие #ОтветственныйИИ

Иллюминации-2026
Архив помнит всё. Память — не всё
Тимур Щукин
@Pikkerel представил на школе работу с memory systems и картографированием сетей акторов. Для меня из неё вырос вопрос, который технические разговоры о памяти обычно обходят: что именно значит «помнить» для человеко-машинной системы?

ИИ обещает нам почти безграничную память: записи встреч, документы, переписку, версии текстов, источники. Кажется, достаточно сохранить всё — и мысль больше ничего не потеряет.

Но архив и память — разные вещи.

Архив отвечает на вопрос: что было сохранено? Память — на другой: что в прошлом продолжает менять настоящее?

Если система одинаково бережно хранит сильную гипотезу, случайную оговорку, устаревшую версию и уже опровергнутый тезис, она не помнит. Она складирует.

Поэтому нам нужна типизированная память человеко-машинной среды: источник, решение, сомнение, отказ, ошибка, критерий, незавершённый конфликт. И ещё — право забывать то, что больше не должно управлять работой.

Проблема не в том, что машина забудет слишком много. Возможно, опаснее обратное: она будет возвращать нам прошлое без статуса, контекста и срока действия.

Настоящая память — не объём хранения. Это дисциплина различения того, что мы обязаны продолжать, пересмотреть или отпустить.

#Иллюминации2026 #Память #ИИ

Визуальный тезис:
Память — не объём хранения, а дисциплина различения.

Критика не суд: Беньямин против Канта

«Только тот, чью грудь теснит забота о нуждах настоящего и кто задался целью сбросить с себя угнетающую его тягость, чувствует потребность в критической, то есть судящей и осуждающей, истории».

Фридрих Ницше
Мы привыкли понимать критику как суд. Произведение занимает место обвиняемого, критик находит недостатки и выносит приговор. Сегодня эту процедуру легко автоматизировать: загрузить текст в GPT и попросить оценить композицию, аргументацию и стиль.
Но в первой диссертации Беньямина «Понятие художественной критики в немецком романтизме» критика устроена иначе.
1. Кант: критика устанавливает границы
Кант превратил критику в суд разума над собственными притязаниями. Она спрашивает, на каком основании мы вправе что-либо утверждать, и отделяет законное применение понятий от незаконного.
Беньямин сохраняет кантовскую строгость, но спрашивает о её цене. Как пишет Ирвинг Вольфарт:

«Гносеологическое достижение Канта было куплено ценой понятия опыта, сведённого к “нулевой точке”. Это породило задачу сочетания сопоставимой методологической строгости с полноценной концепцией опыта».

2. Романтики: критика продолжает произведение
У Фридриха Шлегеля и Новалиса критика больше не стоит перед произведением как внешний судья. Она входит в него и развивает заключённые в нём возможности.
В своём главном намерении критика является не суждением, а «завершением, дополнением, систематизацией произведения». Она не применяет к нему готовые критерии, а раскрывает его внутреннюю форму.
Субъектом критики оказывается не критик, а само произведение. Критика становится формой его самопознания.
Поэтому хорошая критика — не комментарий рядом с произведением. Она сама становится произведением.
3. Плохое не заслуживает критики
Критикуемость уже является положительной оценкой. Если произведение способно выдержать развитие собственной рефлексии, оно принадлежит искусству. Если развивать в нём нечего, критика невозможна.
Дурное следует не опровергать длинной рецензией, а «аннигилировать» — молчанием, иронией или созданием более сильного произведения.
Критика не ведёт мелкую войну против плохого. Она доводит хорошее до такой ясности, при которой ничтожное исчезает само.
4. Беньямин идёт дальше романтиков
Позднее он потребует от критики не только продолжать произведение, но и отвечать за его истину.
Критика разрушает состарившееся очарование вещи, чтобы высвободить заключённую в ней историческую возможность. Она не сохраняет прошлое в музейной витрине, а извлекает из его руин то, что всё ещё требуется настоящему.
В «Пассажах» таким произведением становится уже сама историческая реальность: витрины, реклама, мода, интерьеры, биржа, проституция и праздный фланёр. Это не иллюстрации к готовой теории капитализма, а следы, по которым должна двигаться мысль.

«Идущий по следу не только должен быть начеку, но и прежде всего должен многое опознать и приметить на пути».

Критик становится следопытом. Он не знает заранее, куда приведёт материал, но должен знать форму копыт, время водопоя, изгибы русла и расположение брода. Это строгое, хотя принципиально незавершённое знание. Его прототипом Беньямин называет научное исследование.
5. ИИ легче освоить кантовскую критику
Машина умеет проверять текст по критериям, классифицировать ошибки и имитировать разоблачительный стиль.
Беньяминовская критика труднее. Она требует войти во внутренний закон произведения, восстановить его происхождение и связи, а затем позволить материалу изменить сам способ анализа.
ИИ может собирать следы. Но он не должен незаметно занимать место критического субъекта.
Критика без критика возможна как стиль. Критика без ответственности — уже нет.

Продолжаю публикации материалов летней школы Иллюминации-2026, посвященной критическому мышлению в эпоху ИИ.

@Pikkerel (Тимур Щукин). Кентавр — это не человек с удобным помощником.

Тимур Щукин (к.псих.наук, Cколково, МАИ, SAS ТюмГУ) обсуждал онтологию AI-ассистента и критическое мышление в человеко-машинной среде. Центральной фигурой выступления стал «критический кентавр».

Тезисы:
О человеке и ИИ часто говорят так, будто роли уже распределены: человек ставит задачу, машина помогает, человек проверяет результат. Удобная схема, но всё чаще — неверная.

Модель не просто ускоряет письмо. Она предлагает различения, удерживает фрагменты корпуса, перестраивает последовательность аргументов, подбрасывает неожиданные связи. Человек тоже не остаётся прежним: меняет вопрос, доверяет удачной формулировке, забывает, где кончается его ход и начинается машинный.

Так возникает критический кентавр — не гибрид из мифа и не реклама «усиленного интеллекта», а временная человеко-машинная среда с разделённым мышлением.

В ней можно распределить поиск, память, синтез и формулировку. Но ответственность не распределяется автоматически.

Поэтому главный вопрос кентавра — не «кто автор каждого слова?». Гораздо важнее понять кто установил критерии, кто принял риск ошибки, кто может остановить процедуру и кто отвечает за то, что текст сделает с другими людьми и институтами.

Визуальный тезис:
Человеко-машинный кентавр становится критическим, когда видит собственные швы.

#Иллюминации2026 #КритическийКентавр #РазделённоеМышление

Начинаю серию постов о Школе Иллюминации-2026:

Начинал с гипотезы о возможности ИИ-критика à la Kant, сразу понимая её не как цифровую имитацию Канта и не как машину, раздающую эмпирическим суждениям критические оценки. Речь шла о реализации в соответствующем ИИ-ассистенте базовых операций кантовской критики: проверки условий возможности суждений a priori, границ применимости понятий, законности перехода от данных к выводу, и оснований, на которых разум предъявляет свои притязания на истину. Я задался вопросом, насколько дообученная на корпусе «Критики чистого разума» Кант-машина сможет не только воспроизводить кантианскую аргументацию (Ю. Хуэй), но и производить новое естественно-научное и математическое знание, критически сопровождать создание технологий и сложных инженерных решений.
Но когда мой прошаренный инструментами кантовской критики AI-помощник спросил, хочу ли я испытать критическую машину в таком сильном смысле, я сдал назад. Ведь для этого я должен не только снабдить машинку релевантной реконструкцией кантовской критики, задать стиль и топологию аргументов, чтобы она могла воспроизводить ходы Кантовой мысли “по образцу”. Критика в кантовском смысле требует не только воспроизведения формулировок, но и механизма, который проверяет границы допустимого. То есть “Кант машина” может быть “ИИ критиком” как: 1) имитатор кантовского дискурса (риторический уровень); 2) система проверки условий корректности (методологический уровень); 3) как самоограничивающаяся модель (трансцендентальный уровень).
Но и более того, мы должны воссоздать условия научного исследования и лабораторных экспериментов, физико-эмпирической “привязки” (данные, эксперименты, симуляции, предсказательная проверка), корректного учёта моделей и их ошибок. С математикой еще сложнее: нужно подгружать формальный язык доказательств, proof checker, обеспечить доступ к связанным математическим корпусам, предложить инструменты вычисления и символического вывода, и рефлексивно сопровождать процедуры итерации: “гипотеза → генерация → проверка → уточнение → исправление”.
Тоже самое с инженерными решениями и технологическими инновациями: дообучение на Канте даст эпистемологический каркас (как мыслить строго), но не заменит инженерии валидации.
Готов ли я к этому? Только в рамках своей экспертизы — философского знания. Подобный ассистент в философии должен будет не просто цитировать Канта и возражать смертному человеку. Он мог бы возвращать вопрос: при каких условиях то или иное утверждение вообще может считаться новым философским знанием (концептом à la Делез и т.д.)? Что здесь дано, что внесено LLM, а что бессознательно протащено и незаметно принято самим пользователем? Где заканчивается допустимое применение понятия и начинается спекулятивная достройка? В этом смысле ИИ-критика à la Kant — не автоматизация архива философа, а техническое продолжение его критического жеста. ИИ-ассистент становится не электронным судьёй, а средой проверки суждений, которая делает видимыми их предпосылки и пределы. Но здесь же возникает главное ограничение. Машина может участвовать в проверке и формулировке, но она не становится владельцем нормативного решения, как и первооткрывателем научных закономерностей или изобретателем технологий. Вернее, мы сами должны подвести ее к выполнению этих задач, следуя соответствующим научно-техническим и исследовательским протоколам. Причем ее «неудачи» или «галлюцинации» целиком ложатся на наши плечи. Ответственность здесь нельзя передать ей тем же способом, каким передаются поиск, память или построение контраргумента в философском дискурсе. Именно поэтому «критика без критика» — не только диагноз современной эпистемической ситуации в науке и философии. Это проект создания такой человеко-машинной коммуникативной и медиа среды, в которой критика перестанет быть серийным производством возражений и станет действительной практикой проверки возможностей "чистого" разума.
#Иллюминации2026 #КритикаБезКритика #Кант #ИИ Визуальный тезис ИИ-критика à la Kant проверяет не человека, а условия и границы его суждения.

Это новый AI-Эмиль -
J’Accuse…! - По итогам нашей Иллюминации 2026)

Сегодня же 50 лет со дня смерти Мартина Хайдеггера. Страшно подумать, что когда он умер, я уже в 5 класс советской школы ходил - не встречались. Благодарен старику Мартину на самом деле - научил мыслить в состоянии ужаса, как минимум о пресловутом бытии-к-смерти.

В пятницу в 12.20 по Москве читаю сообщение на Всероссийской научной конференции с международным участием «Мартин Хайдеггер в контексте мысли XXI столетия», в чудной компании с Алексеем Савиным, Александром Михайловским и моим учителем Виктором Игоревичем Молчановым.

Мой спич:
'Хайдеггер vs. Беньямин: ценности против понятий, значимость против бытия, добродетели против ценностей".
Давно хотел разобраться с этой темой в поле Беньяминова "справедливого Dasein" из "К критике насилия".

Беньямин с Хайдеггером не встречался, но пару раз его упоминает в Пассажах. Он грозился как-то с ним "разделаться" (на пару с Брехтом), но видимо руки не дошли. У меня дойдут. Попробую в режиме post-mortem с куклами Ха и Бэ устроить небольшое puppen-show.

У вас есть шанс на Сибирь! С 1 по 2 июля Тюменский государственный университет и Игорь Чубаров проводят бесплатную Летнюю философскую школу «Иллюминации 2026». Кормить комаров вместе с вами на базе отдыха «Лукашино» будут Сергей Градировский, Евгений Блинов, Самсон Либерман, Алексей Савин и мн. др. Темой этого года станет модная вдруг снова, а не опять, Франкфуртская школа. Определиться надо до конца июня, хотите ли вы туда, и заполнить регистрационную форму.

А у нас немного анонсов на субботу, 23 мая.

10:00 Москва: Конференция «Фестиваль нарративных практиков» (МВШСЭН). Евгений Моргунов, Алена Ашбергер и др.

11:00 Москва: Александр Ветушинский «Видеоигры: между технологиями и культурным наследием» (ГТГ).

11:00 Петербург: Павел Соколов «Лучший рассказ в Коране»: история Йусуфа и Зулейхи в толковательных традициях ислама» (Сети).

13:00 Петербург: Никита Буглак «Телесный опыт и эстетика минимализма: от философии к дизайну» (Севкабель).

14:00 Петербург: Борис Павлович «Голос и воск. Звучащая художественная речь в России в 1900–1930-е годы» (Дом радио).

14:00 Москва: Андрей Макаров «Как пейзаж говорит о человеке» (ГТГ).

14:00 Петербург: Александр Сордо «Альфа и омега текста» (Библиотека имени Маяковского).

14:00 Москва: Максим Горшков, Павел Иванов «Влияние идей коллективного идеализма на становление кибернетики второго и третьего порядка в России: от социально организованного опыта к постнеклассической рациональности» (Библиотека 164).

14:00 Москва: Лор Наво «Тишина в сердцевине фантазма» (какие-то лаканоиды на Кропоткинской).

14:00 Петербург: Николай Ковальков «Как пешка становится ферзём. Герой и его ходы» (Новая Голландия).

14:30 Петербург: Анна Тыренко «Пустота в современном искусстве: сто лет дематериализации объекта» (Севкабель).

15:00 Москва: Дмитрий Тараторин «Дракула. Самая полная биография» (ВДНХ).

16:00 Петербург: Алексей Гусев «Искусство плохо рассказанной истории» (Новая Голландия).

16:00 Москва: Петр Рябов «Эпикурейцы и стоики среди декабристов» (Научка).

17:15 Москва: Дмитрий Хаустов «Тёмный музей и современная философия» (ГТГ).

17:15 Москва: Андрей Шишков «Заколдовывание мира: новое отношение к сакральному и светскому в XXI веке» (Музей Москвы).

18:00 Москва: Презентация книги «Германские мифы. От Водана и цвергов до Дикой охоты и веры в вихтелей» с Владимиром Карповым (Пиотровский).

18:00 Москва: Мария Кривова «Робин Уолл Киммерер «Жизнь в пограничном слое. Естественная и культурная история мхов»» (ЧиК).

18:00 Москва: Александра Соловьева «Арт - революция. Художники в новое время» (Библиотека 164).

19:00 Петербург: Владислав Тисов «Материализм и идеализм в немецкой философии от Лейбница до Маркса» (Даль).

Дни рождения

Вячеслав Дмитриев (66)
Максим Мейер (59)