Я читала (точнее, перечитывала) книгу Лаймы «Набережная реки Фонтанки, четная сторона» на этой неделе и вновь словила ощущение: любви к городу и тоски по городу, в котором никогда не жила. Во-первых, потому что Петербург (на мой взгляд) для каждого что-то значит, а во-вторых, потому что для меня эта книга — горевание по дому, а в этом я что-то смыслю.
Я была в Петербурге три раза. В этом городе я впервые напилась до беспамятства (прошу прощения у всех за такую банальность и у Кати за то, что ей пришлось пережить в тот вечер), потому что рассталась с парнем. Тогда в России проходил чемпионат мира по футболу, и улицы были заполнены весельем, туристами и фанатами спорта.
Второй раз я приехала уже вместе с Ильей. Мы запланировали поездку на мартовские праздничные выходные, не подозревая, что через неделю после покупки билетов начнется война. Мы долго думали, стоит ли ехать, и все же поехали. Помню, как мы гуляли по Петербургу в полной растерянности, мысленно я коллекционировала встреченные на пути зеленые ленточки. Еще нас развели на покупку чая за миллион денег.
В последний раз я приезжала на научную конференцию. Я уже точно знала, что мы с Ильей переезжаем и что больше я не буду заниматься наукой. Я снова была вместе с Катей, но ей повезло, напиваться я не стала. Самое яркое воспоминание — хрустящий снег на Финском заливе. Еще я сфоткала табличку «Комарово», не зря же люди напевают мне эту песню, узнав фамилию. Ленточек уже нигде не было. На открытии конференции нам прочитали лекцию о величии президента и «настоящих» причинах ковида. После этого уезжать мне было совсем не жаль и науку бросать тоже. Я была зла и разочарована.
Хоть я и была из тех, кто переезжал осознанно, со своей домашней библиотекой, переживание своего чужестранства, немота в первые недели эмиграции и попытка хотя бы на минуту поверить, что вот этот вот дом может быть навсегда мне очень близки и понятны. Я очень рада, что кто-то (гений!) так точно их описал, не уходя в пафос и клише.
Теперь мне известно, как это — быть не там, где родилась, где живет моя семья, где говорят на моем родном языке, где остался любимый город. Государственная пропаганда пыталась напугать меня, что там, где начинается эмиграция, заканчивается родина, но теперь я знаю, что это не так. Теперь я знаю, что лишиться корней не так-то просто, и я скорее думаю о себе не как о растении, которое вырвали с корнем — за новую землю он уже не смог зацепиться, — а как о черенке в стакане с водой — он продолжает жить, зависнув между стеклянными стенками, совсем без почвы.