На третьей страницы книжечки «Набережная реки Фонтанки, четная сторона», Лайма Андерсон вскользь упоминает цитату из «Опытов любви» Алена де Боттона: love is a skill, not just an enthusiasm. Если бы у этого дебюта был эпиграф, эта цитата пришлась бы как нельзя лучше.

Вообще, в бесконечных и унылых спорах об автофикшене (факт — он пришел, он стал частью литературы, он с нами навсегда, никто с этим ничего не сможет сделать), как будто не так много говорится о разнообразии его форм (многим он кажется однообразным сам по себе, я думаю, что это не так). В отличие от «традиционного европейского/американского романа» или от автобиографии/биографии, автофикшен может быть почти любым — стройным и нестройным, линейным и нелинейным, единым полотном или сотнями фрагментов, с поэтическими вставками, диалогами по ролям, точками, списками, пропусками, с чем угодно. Главное — это проницаемая грань между автором и повествователем, это почти-совпадение или предполагаемое почти-совпадение (за счет имени или фактов биографии, описания внешности и тд). Автофикшен — направление (помимо литературы — в комиксе, визуальных искусствах, театре, кино), которое воспроизводит («художественными средствами») «я» рассказчика, рассказывает в случае романа о его трансформации или формировании. Именно поэтому он может быть настолько разным, в том числе формально, насколько разные каждое «я».

Что в таком случае нам здесь достается от книги в традиционном смысле и от самой прозы?

Две простые, базовые вещи:
— сама обложка книги (ну, или границы файла) по своему факту соединяющие то, что под ней, в некоторое единство;
— порядок чтения, принятый в языке, на русском — слева направо, страничка за страничкой.

Кому-то это может показаться немногим, даже испугать — а как же сюжет и/или метасюжет, герои и героини, философская концепция и архетипы, структуры с отсылками, знаки и ореол? Что же делать, без всего этого, или когда все это не укладывается в картину мира? Если этот опыт пугает, фоустрирует или вы пробовали и не понравилось и пока нет охоты — пойти почитать другие прекрасные книги, которых, слава богу, на этом языке ещё можно найти. Мне же интересно каждое «я», с которым удалось соприкоснуться (хотя для этого и нужны какие-то отдельные силы) — возможно поэтому я и взял в руки «Набережную реки Фонтанки». Чтение — тоже навык, и бывает полезно об этом вспомнить.

Под обложкой (словно на петербургскую комнату навели черновичок, используемый как тестер для дырокола) — несколько прозаических (но не только) опытов Андерсон: об обретении любви и ее выгорании на итальянском солнце, о чувстве дома, умении его создавать, об утрате дома, и навыке его воссоздания, о путешествиях и эмиграции, об отце и матери, о Москве (чуть-чуть, город родителей) и Петербурге (обретенное счастье, своё-своё), с его садами (Таврический), архитектурой, пекарнями, людьми. Это очень личные тексты, хотя среди них иногда и проглядывают те, что хорошо известны:

«Моё отсутствие в Петербурге или Москве заметно только тем, кто любит меня, — таких людей немного. Всем остальным живущим в этих городах оно неизвестно и потому не мешает»

Мне это напомнило «Из людей, забывших меня, можно составить город» поэта-эмигранта. Или — верстка с врезками-описаниями или списком по полям напомнила «Аргонавтов» Мегги Нельсон, где героиня была занята пересобиранием своего «я», как героиня «Набережной» — этим же параллельно со сборами чемоданов.

Вообще, в этой книге много всего любопытного, хотя она совсем крошка. Мне было интересно вглядываться в детали и чувствовать их отражения в моей собственной жизни (к слову о том, почему тренд коротких видео на «Это было в России, значит было давно» был популярен по обе стороны границы). Но сказать здесь я хочу о другом.

Критика миллениальской прозы часто приравнивает её и «литературу травмы», часто — при помощи обесценивания (ну харэ мусолить, надоели, где же большие модели, большие события и тд, эгоцентричные какие-то люди), хотя это приравнивание само по себе притянуто за уши.