Мы запутались в снах своих...

Эти строки пульсировали в висках, застревали в гортани, отдавались глухим стуком где-то под ребрами. Ева уже битый час стояла у панорамного окна огромной гримерки «Кремля», бездумно глядя на то, как Москва тонет в тяжелой, безразличной пелене октябрьского — или уже ноябрьского? — мокрого снега. Время потеряло привычные границы, рассыпалось на осколки из часовых поясов, перелетов, бесконечных саундчеков, вспышек фотокамер, шуршания костюмов и натянутых, дежурных улыбок, которые приходилось раздавать направо и налево.

В гримерке стоял густой, словно осязаемый воздух, сотканный из аромата дорогого селективного парфюма, остывшего горького кофе в бумажном стаканчике и тяжелого запаха грима, от которого уже начинала болеть голова. На плечиках у зеркала висело концертное платье — сложное, архитектурное, сшитое по индивидуальному заказу специально для этого грандиозного вечера. Но надевать его не было никаких сил. Хотелось просто свернуться калачиком на потертом диване, накрыться с головой пледом, выключить мобильный телефон, в котором ежесекундно разрывались чаты пиар-менеджеров, и раствориться в этой серой московской мгле.

Где-то за плотно закрытой дверью гудел коридор: топот ног охраны, суета режиссеров, звонкие голоса танцоров балета, настраивающих аппаратуру звуковиков. Жизнь кипела, не замечая ее личной внутренней катастрофы.

Дверь приоткрылась без стука — так мог войти только один человек во всем этом огромном здании. Ева даже не обернулась к зеркалу; по едва слышному, уверенному шагу и знакомому шлейфу дорогого парфюма с нотками пряностей и цитруса она безошибочно узнала Сергея.

— Ты до сих пор не переоделась? — голос Лазарева прозвучал тише обычного, с легкой хрипотцой. Он замер на пороге, прислонившись плечом к косяку массивной двери. На нем была простая черная водолазка, идеально подчеркивающая широкие плечи и ту самую выправку, которую невозможно скрыть никакой усталостью, и узкие концертные джинсы. Взгляд — цепкий, уставший, сканирующий каждый миллиметр ее пространства, но в самой глубине карих глаз плескалось то самое глубокое, невысказанное беспокойство, которое он всегда так тщательно прятал за привычной маской безупречного, уверенного в себе хедлайнера шоу-бизнеса.

— Через пятнадцать минут генеральный прогон финала. Нас объявляют вместе. Ты нужна там собранная, Ева Александровна.

Ева медленно повернула голову. Назвать ее по имени-отчеству он пытался только тогда, когда хотел подчеркнуть всю серьезность момента или когда внутри него самого всё натягивалось до звонкой струны.

— Знаю, Сергей Вячеславович, — тихо отозвалась она, не отводя глаз от заиндевевшего стекла, по которому стекали грязные капли тающего снега.

Сергей не стал оставаться у порога. Он сделал шаг вперед, второй, сокращая разделяющее их расстояние, и остановился совсем близко — так близко, что Ева физически ощущала исходившее от него тепло. Он внимательно вгляделся в ее лицо, словно пытаясь прочитать то, в чем она сама боялась себе признаться.

— Ты бледная совсем, — произнес он чуть мягче, делая попытку разрушить наэлектризованную тишину.

— Опять крутишь в голове ту проклятую строчку из припева?

Ева горько, почти судорожно усмехнулась. Песня «Снег», которую они записали вместе пару месяцев назад, изначально подавалась продюсерами как чистой воды коммерческий эксперимент. «Два сильных характера, две разные фан-базы, взрывная коллаборация!» — кричали заголовки музыкальных пабликов. Поначалу они и сами относились к этому легко. Но чем дольше они работали над треком, чем чаще исполняли его на концертах и телеэфирах, тем сильнее стиралась грань между вымыслом и реальностью. Теперь этот трек жил своей собственной, жутко честной жизнью, звучал из каждого утюга страны, оккупировал первые строчки чартов и… каждый раз бил точно в цель, обнажая нервы обоих. Каждое слово в нем — особенно эти строчки про запутавшихся в снах людей, у которых нет ни единого намека на совместное будущее — казалось уже не просто текстом, а безжалостным диагнозом.

— Мы запутались, Сергей, — Ева наконец развернулась к нему лицом, больше не пытаясь прятать глаза. Ее голос звучал тихо, но в звенящей тишине гримерки каждое слово падало тяжело, как пудовая гиря.

— Мы запутались во всех этих бесконечных интервью, совместных выступлениях. Мы запутались в понимании того, где заканчивается игра на публику и начинается что-то настоящее. Мы выходим на сцену, поем о чужой боли, а на самом деле поем о себе. И меня от этой фальшивой искренности выворачивает наизнанку. Почему мы говорим о песне, но молчим обо всем остальном?

Сергей нахмурился. Привычная легкая ирония, которой он всегда виртуозно отбивался от неудобных вопросов журналистов, испарилась бесследно. Он резко подался вперед, желая коснуться ее плеча, но на долю секунды замер, словно вспомнив о каких-то невидимых границах, а затем всё же опустил руку, крепко сжав пальцы в замок перед собой.

— А кто тебе сказал, что это игра, Ева? — его голос прозвучал низко, почти шепотом, от которого у нее внутри всё замерло.

В этот момент воздух в комнате словно сгустился. В памяти мгновенно всплыли строчки: «Кто сказал, что нам так нельзя?..»

Они знали друг друга целых пять лет. И их история началась вовсе не со светских раутов и не с кабинетных встреч продюсеров.

Они познакомились ровно пять лет назад на съемках масштабного вокального шоу «Ну-ка, все вместе!». Ева тогда была простой участницей — невероятно талантливой, с невероятным вокальным диапазоном, но до дрожи в коленках неуверенной в том, примет ли ее этот холодный, искушенный телевизионный мир. Она стояла на гигантской, ослепляющей софитами полукруглой сцене, чувствуя, как отчаянно стучит сердце, и понимая, что на нее смотрят сотни экспертов. А он сидел в самом центре этой монументальной стены, возвышаясь над всеми как бессменный лидер, строгий, бескомпромиссный, временами жесткий, способный разнести любое выступление в пух и прах одним точным, профессиональным замечанием.

Она помнила тот день до мельчайших деталей. Она пела наотмашь, срывая голос, вкладывая в каждую ноту всю свою боль, все надежды и всю страсть, на которую только была способна. В какой-то момент, на самом надрывном моменте песни, она подняла глаза и встретилась взглядом с Лазаревым. Он не просто слушал — он словно сканировал ее изнутри, ловя каждую эмоцию, каждую фальшь, каждый вздох.

И когда отзвучала последняя нота, именно Сергей поднялся со своего места первым, увлекая за собой всю сомневающуюся сотню экспертов. Его аплодисменты были самыми громкими, а взгляд — прожигающим. Тогда, прямо со сцены, он сказал ей слова, которые перевернули всё ее представление о себе:«Ты не просто поешь технически чисто. Ты проживаешь каждую секунду на этой сцене, сжигая себя дотла. Никогда, слышишь? Никогда не смей сомневаться в своем голосе и в своем праве здесь находиться».

То выступление стало поворотным. А потом началась долгая дорога длиной в пять лет. Они росли параллельно: она пробивала себе путь наверх сольными треками, доказывая всем вокруг, что она артист особого калибра; он продолжал удерживать статус главного вокалиста страны, выпуская масштабные альбомы и собирая стадионы. Они изредка пересекались на сборных концертах, обменивались дежурными фразами за кулисами, но тот фундамент — та самая стена, та сцена и тот первый пронзительный взгляд из кресла лидера — навсегда остался между ними невидимым, прочным мостом. Они прошли колоссальную эволюцию: от восхищенной, зажатой участницы и грозного, авторитетного судьи до двух равных музыкантов, которые знали друг о друге больше, чем кто-либо другой.

— Помнишь ту стену? — нарушил тишину Сергей, медленно подойдя к окну и встав рядом с ней плечом к плечу. Их отражения в замерзшем стекле сливались в единый силуэт на фоне серого, неприветливого неба столицы. — Пять лет назад ты стояла там перед выходом и тряслась так сильно, что микрофон в руке стучал о стойку. Хотя изо всех сил пыталась делать вид, что тебе абсолютно всё равно на мнение экспертов.

Ева невольно улыбнулась краешком губ, чувствуя, как к горлу подступает ком. Вспоминать тот страх сейчас было даже забавно, но тогда это казалось концом света.