— Еще бы не трястись, — выдохнула она, отводя взгляд.

— Перед самим Сергеем Вячеславовичем Лазаревым попробуй не потерять дар речи. Ты смотрел на меня так сурово, будто собирался не просто оценить вокал, а съесть меня вместе со всеми моими амбициями и сценическими костюмами.

— Я смотрел на тебя и думал только об одном: «Господи, какая же она невероятно упрямая», — мягко, с теплой ностальгией в голосе усмехнулся Сергей, поворачиваясь к ней чуть ближе. В его карих глазах отражался свет софитов из коридора.

— Прошли годы. Ты выросла в потрясающую, сильную артистку, которой рукоплещут залы. Твои песни поют наизусть миллионы. Но каждый раз, когда мы остаемся тет-а-тет вне камер, ты снова надеваешь эту броню, закрываешься от меня так, будто мы чужие люди.

Ева горько качнула головой, чувствуя, как внутри нарастает буря.

— А что изменится от того, что мы снимем броню, Сергей? — ее голос сорвался на едва слышный шеденок, выдавая всё то глубокое отчаяние, которое она копила месяцами гастрольного безумия.

— Ну признаем мы друг другу то, о чем шепчемся в строчках песен. Ну вспомним ту чертову сцену пятилетней давности. А что дальше? Скажи мне, какой сценарий ты видишь? Гастрольные туры, контракты с жесткими обязательствами, расписанные по минутам графики, студии, перелеты и миллионы пар глаз, которые следят за каждым нашим вздохом, выискивая повод для очередной сплетни? Ты действительно готов всё это перечеркнуть? Или ты хочешь, чтобы мы ярко вспыхнули, сгорели дотла на глазах у всей страны и превратились в дешевенький желтый заголовок на первой полосе?

Сергей замолчал. Наступила тяжелая, звенящая тишина, в которой отчетливо было слышно, как за тонкой фанерной перегородкой гримерки помощники суетливо обсуждают тайминг выхода артистов. Кто-то громко стукнул в соседнюю дверь: «Сергей Вячеславович, Ева Александровна, пять минут до выхода на сцену!».

Время словно сжалось в тугую, пружинящую спираль.

Лазарев смотрел на нее долгим, прожигающим до мурашек взглядом. В этот момент на его лице отражалась вся та тяжелая, невидимая глазу борьба, которую он вел с самим собой изо дня в день: вечное противостояние между привычкой контролировать каждый свой шаг, соответствовать ожиданиям индустрии и диким, непреодолимым желанием просто притянуть эту упрямую женщину к себе, зарыться пальцами в ее светлые волосы и послать к чертям все камеры мира, все контракты и все условности.

— Мне абсолютно плевать на желтые заголовки, Ева, — тихо, но с абсолютной, железобетонной уверенностью произнес он.

Он сделал то движение, которого она подсознательно ждала и одновременно боялась все эти годы: сократил последние сантиметры пространства между ними и уверенно взял ее за руку. Его пальцы были горячими — обжигающе горячими на фоне ледяного октябрьского стекла за их спинами.

— Пять лет назад на той стене я поднялся ради тебя не потому, что так требовал сценарий шоу, — продолжил Сергей, чуть склонив голову и не отпуская ее ладонь.

— А потому, что услышал твою абсолютную, обнаженную правду. И сейчас я нахожусь здесь не для того, чтобы прятать свои чувства за красивыми метафорами в треках. Мне надоело играть в эту бесконечную холодную игру. Я больше не хочу быть один в этом городе одиноких людей. И пусть этот снег за окном валит сколько угодно — мне всё равно.

Ева смотрела в его глаза и чувствовала, как по щеке медленно катится одна-единственная горячая слеза. Вся ее тщательно выстраиваемая годами броня, все защитные барьеры и разумные аргументы рассыпались в прах от одного этого прикосновения, оставляя лишь обнаженную, трепетную, ничем не прикрытую истину.

Знаешь, мне бы хватило силы... И сердце бы растопилось...

— Кажется… мы действительно опоздали во всем, кроме главного, — едва слышно шепнула она, сдаваясь на милость победителю, и сама подалась навстречу его шагу.

Его объятие оказалось именно таким, каким она представляла его в своих самых смелых и запретных снах: крепким, отчаянным, до легкой боли в ребрах, защищающим от всего внешнего мира. В этот самый момент в гримерке словно растаял весь тот многолетний лед, который они так старательно взращивали между собой. Сергей уткнулся лицом в ее светлые волосы, жадно вдыхая до боли знакомый парфюм, а Ева доверчиво прижалась щекой к его крепкому плечу, чувствуя, как сумасшедше, в унисон с ее собственным, бьется его сердце под тонкой тканью черной водолазки.

Где-то совсем рядом раздался настойчивый, громкий стук в дверь:

— Сергей Вячеславович! Ева Александровна! Выходим! Зрители в зале, музыка пошла!

Они неохотно, словно отрывая себя друг от друга по живому, отступили на шаг. Но между ними уже не существовало прежней пропасти. Напускная холодность исчезла, а во взгляде Сергея читалась та самая теплая, искренняя улыбка, которую Ева ценила выше всех наград и хит-парадов мира.

Он протянул ей руку ладонью вверх — точно так же, как делал это когда-то давно на той самой памятной телевизионной съемке, только теперь на равных, плечом к плечу, разделяя один пульс на двоих.

— Ну что, покажем этому залу, как на самом деле тает лед? — тихо спросил он, и в его голосе больше не осталось ни тени сомнения.

Ева смахнула тыльной стороной ладони слезу, улыбнулась сквозь нее и крепко, до побелевших костяшек, переплела свои пальцы с его пальцами.

— Пойдем, Лазарев, — выдохнула она, чувствуя, как внутри расправляются крылья.

— Посмотрим, чей снег растает первым.

Они вышли из гримерки рука об руку, уверенно шагая навстречу ослепительным лучам софитов, грохоту многотысячного зала и вспышкам камер. За окнами огромного комплекса всё так же безмятежно кружился первый зимний снег, укутывая вечернюю столицу в белое безмолвное покрывало. Но в их сердцах холод закончился навсегда.