Клод Смаджа смог увидеть единую нить, связующую, разные языки: саморазрушение у Фрейда, прогрессирующую дезорганизацию у Пьера Марти и дезобъектализацию у Андре Грина. По своей сути, дезобъектализация — это клиническое лицо влечения к смерти, его молчаливая работа, направленная на возвращение психического аппарата к состоянию неорганического покоя. Это процесс тихого стирания психической ткани, когда все сложное и дифференцированное опускается до гомогенного соматического уровня.

Мы можем описать этот процесс как негативный нарциссизм — это не влечение к объекту, а влечение к нулю, к абсолютному небытию, где Я словно растворяется. Его орудие — дезобъектализирующая функция. Она атакует не конкретные объекты любви или ненависти, а саму способность психики к установлению связей, к инвестированию. Это радикальная защита, конечный способ избежать боли утраты объекта через аннулирование самой потребности в нем, через достижение состояния, где Я исчезает как страдающий субъект. Если позитивный нарциссизм — это эрос, обращенный на себя, свет любви к жизни, то его мрачный двойник, негативный нарциссизм, проявляется клинически как оцепенение, психическая пустота, белое небытие. Здесь мы находим ключ к пониманию сущностной депрессии и оператуарной жизни, описанной Мишелем Фэном, — жизни, лишенной либидинальной окраски.

Эта дезобъектализирующая функция, гасящая влечения и влекущая к абсолютному покою - это прямое и непосредственное порождение влечения к смерти. Она эхом отзывается в наблюдениях психосоматиков о самоуспокаивающих процедурах и требовании возврата к покою — механизмах, действующих по ту сторону принципа удовольствия. Жак Пресс делает следующий шаг, сближая дезобъектализацию с самим механизмом вытеснения, действующим при психосоматическом процессе. Здесь вытеснение не связывает, а порождает сырое, несвязанное возбуждение; интерес к объекту угасает, способность к формированию связей ослабевает, и само либидо подвергается качественной деградации, как бы развоплощаясь.

Интересно, что Пьер Марти, описывая соматизацию как прогрессирующую дезорганизацию с угасанием психических функций и регрессивной перестройкой на органическом уровне, избегает прямой метапсихологии влечения к смерти. Он делает акцент на остановке работы инстинктов жизни, на негативе, на том, что психическая работа просто прекращается. Но финальная клиническая картина — тот же самый ландшафт разорения, что и при дезобъектализации.

Как подчеркивают Марилия Айзенштейн и Клод Смаджа, становится очевидным, что в основе актуального невроза лежит травма, а внутренняя деструктивность использует механизмы, которые не просто блокируют, а активно разрывают психическую ткань, лишая ее той энергии связывания, которую несет в себе Эрос. И в этом пункте все эти авторы солидарны с Андре Грином: для того чтобы осмыслить это разрушение самого мыслительного процесса при оператуарных состояниях и тяжелых поведенческих расстройствах, единственной адекватной моделью остается концепция влечения к смерти, которую Фрейд с таким мужеством ввел в 1920 году. Это не метафора, а клиническая реальность, с которой мы сталкиваемся в контрпереносе как с глухой, не поддающейся символизации пустотой.

По мотивам статьи "Между Андре Грином и Пьером Марти, психосоматика" п. "Саморазрушение, дезорганизация, дезобъектализация." Из сборника 2 "Уроки психоанализа на Чистых Прудах"

Автор поста: Анна Чичина, психоаналитический психолог