Твой бывший гуру

Когда ритуал заменяется сценой

Ритуал завершает переход.
Сцена требует повторения.
В этом их главное различие.
Ритуал говорит: прежний статус завершён, новое место признано.
Сцена каждый раз заново ищет подтверждение: «посмотрите, я существую, я значим, я исключителен».

Там, где переход не получил формы, появляется бесконечная потребность в доказательстве.

Через соблазнение.
Через контроль.
Через демонстрацию силы.
Через образ недоступности.
Через превращение себя в объект желания.
Так человек пытается получить то, что когда-то должен был дать ритуал: признание перемены и новое место в символическом порядке.
Но сцена не завершает переход. Она только поддерживает напряжение.
Каждый новый взгляд даёт временное облегчение. Каждое исчезновение взгляда возвращает тревогу. Поэтому зависимость от восхищения, желания или власти над другим становится способом удерживать собственную идентичность.

Ритуал помогает принять предел.
Сцена пытается его загипнотизировать.
Ритуал оформляет утрату.
Сцена превращает утрату в спектакль.
Ритуал вводит человека в новую роль.
Сцена оставляет его на пороге.

В этом смысле отсутствие ритуалов перехода — не только культурная проблема. Это вопрос психической сборки личности.
Когда переход не признан, человек продолжает искать свидетеля. Иногда всю жизнь.

что сегодня может служить ритуалом перехода?

Перверсия как защита от нехватки

В психоаналитическом языке перверсия —
способ организовать желание вокруг отрицания кастрации.

Иными словами, психика пытается доказать: предела нет, утрата отменима, нехватку можно закрыть.
Для этого создаётся особая сцена.

На ней человек становится объектом, который должен захватить желание другого. Не просто вызвать интерес, а стать необходимым. Стать тем, без кого другой будто теряет полноту.
Так появляется стремление быть фетишем.
Фетиш здесь — это образ, тело, роль или эффект, который обещает закрыть нехватку. Для другого — дать иллюзию полноты. Для самого человека — подтвердить собственную исключительность.
Быть увиденным становится условием внутренней собранности.
Очаровывать — способом удерживать себя.
Властвовать над взглядом — заменой устойчивой опоры.

Перверсивная защита строится на хрупкой сделке: пока другой смотрит, желает, восхищается или зависит, появляется ощущение цельности.
Когда взгляд уходит, возвращается пустота.

Вопрос:
Как думаете в связи с чем возникает такая необходимость защититься ?

Этот пост стоит читать с долей критики к терминам

Переход как встреча с пределом

В психоанализе взросление связано с темой кастрации.
Слово звучит жёстко, но
речь идёт о символическом опыте: встрече с пределом, нехваткой и невозможностью полного контроля.

Кастрация — это момент, когда рушится фантазия всемогущества.
Становится ясно: желание другого невозможно присвоить. Полного слияния не существует. Любовь не гарантирует власти. Признание нельзя удержать навсегда. Утрата входит в саму структуру жизни.
Через это проходит всякое взросление.

Ритуал перехода помогал придать такому опыту форму. Потеря прежней роли становилась частью становления. Боль получала смысл. Новый статус получал признание.
Без формы переход переживается хаотично. Психика сталкивается с пределом, но не находит способа встроить его в историю личности.
Тогда появляется соблазн обойти нехватку — закрыть её образом, властью, телом, сценарием, взглядом другого.

Здесь начинается территория перверсивной защиты, об этом в следующем посте.

Может ли взрослость появиться без опыта утраты?

Продолжаем тему лиминальности:

Когда переход никто не признаёт

В традиционных культурах важные перемены имели форму.

Человек покидал прежний статус, проходил испытание и возвращался уже в новом качестве. Ритуал обозначал границу: здесь заканчивается одна жизнь и начинается другая.
Детство сменялось взрослостью.
Зависимость — ответственностью.
Старое имя — новой ролью.
Прежнее место в общине — другим положением.

Ритуал был нужен не только человеку, который проходил переход. Он был нужен всем вокруг. Сообщество видело: с этим человеком теперь следует обращаться иначе.
В современной жизни переходы остались, но многие из них проходят без признания.

Психика уже изменилась, а внешний мир продолжает обращаться к прежней роли. Внутри произошёл разрыв, снаружи будто ничего не случилось.

Так появляется зависание.
Лиминальность становится не коротким коридором между статусами, а длительным состоянием. Человек уже вышел из прежней версии себя, но новое место ещё не получило имени.

Какие события сегодня действительно меняют человека изнутри?

Почему в лиминальных пространствах спокойно

Многие пишут, что им нравится находиться в таких местах: пустые коридоры, ночные переходы, отели, аэропорты, холлы без людей. Там хорошо думается. Там как будто меньше давления.
Кажется, дело в том, что лиминальное пространство ничего от человека не хочет.

Дома уже есть роли. На работе — функции. В отношениях — ожидания.

Даже в кафе нужно как-то выглядеть, что-то заказывать, занимать место среди других.

А переходное пространство устроено иначе. Оно не про жизнь, а про промежуток между её кусками. В нём не нужно срочно становиться собой, принимать решение, доказывать позицию, объяснять, кто ты и куда идёшь.

Можно просто быть в пути.
В этом есть странное облегчение. Порог ещё не требует ответственности следующей комнаты. Коридор не спрашивает, кем ты станешь после него. Аэропорт на несколько часов отменяет биографию: ты уже не там, откуда уехал, но ещё не там, куда прибыл.
Психика любит такие паузы. Особенно если в обычной жизни от неё постоянно требуют ясности, выбора и взрослого лица.

Лиминальность пугает, когда превращается в застревание. Но короткая лиминальность может быть почти терапевтичной. Она даёт редкое право не решать прямо сейчас.
Иногда человеку нужно не «найти себя», а немного побыть никем.
Просто телом в пустом холле.
Просто взглядом на неоновый свет.
Просто пассажиром между двумя пунктами.

И, возможно, именно поэтому там становится спокойно. Там на время отпускает главный невроз современности — необходимость всё время кем-то быть

Говорят, что «переходные» пространства оказывают гипнотическое воздействие на психику. То есть там люди размышляют с меньшей тревожностью. Интересно, почему?

Лиминальные пространства: почему пустой коридор кажется порталом

Есть места, которые будто застряли между «уже» и «ещё нет».
Школьный коридор на каникулах.
Пустой торговый центр перед закрытием.
Гостиничный холл в три часа ночи.
Бассейн без людей.
Подземный переход, где слышно только гул ламп.
Вроде ничего страшного. Но внутри появляется странное чувство: будто ты попал не в место, а в паузу.

Именно это сегодня называют лиминальными пространствами.
Само слово происходит от латинского limen — «порог». В гуманитарный оборот его ввёл французский этнограф Арнольд ван Геннеп в книге «Обряды перехода» в 1909 году. Он изучал ритуалы, через которые человек проходит из одного состояния в другое: детство → взрослость, холостая жизнь → брак, жизнь → смерть.

Ван Геннеп выделил три стадии:
отделение — человек выходит из прежнего статуса; порог / лиминальность — он уже не там, но ещё не здесь; включение — получает новый статус.
Позже антрополог Виктор Тёрнер развил эту идею. Его интересовало состояние «между»: когда привычные правила временно перестают работать. В лиминальной фазе человек как будто выпадает из обычной структуры мира. Он уже не тот, кем был, но ещё не стал кем-то новым.
И вот тут философия встречается с нашим тревожным ощущением от пустых пространств.
Лиминальное место — это не просто «пустое место». Это пространство перехода. Оно создано не для жизни, а для движения: коридор, лестница, лифт, вокзал, аэропорт, парковка, отель. Обычно мы не замечаем такие места, потому что быстро проходим через них.
Но стоит убрать людей, шум, цель — и пространство начинает выглядеть неестественно.
Коридор без учеников уже не похож на школу.
Аэропорт без пассажиров — не совсем аэропорт.
Детская площадка ночью — почти декорация.

Французский антрополог Марк Оже называл похожие пространства «не-местами»: аэропорты, супермаркеты, трассы, станции метро. Там мы не укореняемся, не строим память, не чувствуем себя «дома». Мы просто проходим через них.
В интернете термин liminal spaces стал особенно популярен в конце 2010-х. Фотографии пустых офисов, старых игровых комнат, бассейнов, отелей и торговых центров начали собирать в отдельную эстетику. Потом появился феномен Backrooms — бесконечных жёлтых офисных комнат, из которых невозможно выбраться. И лиминальность стала уже не только философским понятием, но и визуальным языком тревоги.

Почему это цепляет?
Потому что лиминальные пространства похожи на наши внутренние состояния.
Переезд.
Расставание.
Ожидание ответа.
Период после увольнения.
Возраст, когда прежняя версия себя уже не работает, а новая ещё не собрана.
Это тоже лиминальность. Только не архитектурная, а личная.

Мы часто боимся таких промежутков, потому что в них нет ясной роли и маршрута. Но именно в них происходит переход. Порог неприятен не потому, что он пустой, а потому что на нём нельзя остаться прежним.
Лиминальные пространства напоминают: иногда самое важное происходит не в точке А и не в точке Б, а между ними.

А у вас есть место, которое вызывает такое чувство?
Пустая школа, подъезд, вокзал, старый ТЦ, гостиница, коридор в больнице?
Киньте в комментарии — соберём карту мест, где реальность чуть-чуть сбоит

У меня появилось новая идея (конечно в контексте потребляемого контента). Или новое увлечение:

Лиминальные пространства — это места-«переходы», где человек застрял между «было» и «будет».

Пустой аэропорт ночью, коридор в отеле в 3 часа, лестница в заброшенном ТЦ. Вроде всё знакомое, но что-то не так: время остановилось, людей нет, а привычные маршруты ведут в никуда.

Возникает странное чувство: «Здесь что-то должно происходить, но ничего не происходит». Это и есть лиминальность — граница между реальностями. Там наши защитные механизмы (когда всё под контролем) отключаются.

Если интересно продолжение , жду ваших реакций

Сабина Шпильрейн: русский след у истоков психоанализа

В истории психоанализа Сабину Шпильрейн долго вспоминали в основном через имена мужчин — Фрейда и Юнга. Хотя ее собственная роль куда интереснее.

Она родилась в Ростове-на-Дону, училась в Цюрихе, вошла в ранний психоаналитический круг и стала одной из первых женщин-психоаналитиков. Ее текст «Деструкция как причина становления» появился задолго до фрейдовской концепции влечения к смерти и уже тогда ставил вопрос, который до сих пор звучит современно: почему разрушение и развитие так часто оказываются связаны?

Шпильрейн интересовал не абстрактный «инстинкт смерти», а то, как психика проходит через напряжение, конфликт, потерю прежней формы — и за счет этого рождает новую.

Отдельная линия ее работы — детская психология. В начале XX века к ребенку еще часто относились как к недоразвитому взрослому. Шпильрейн смотрела иначе: у ребенка есть собственная логика, собственный язык, собственный способ переживать мир. Она исследовала связь речи, мышления и психического развития — то, что позже станет одной из центральных тем психологии развития.

И здесь появляется важная фигура — Жан Пиаже.
В 1920-е годы Шпильрейн работала в Женеве, в Институте Жан-Жака Руссо. Молодой Пиаже проходил у нее анализ. Позже он станет одним из главных исследователей детского мышления: как ребенок строит картину мира, как формируются когнитивные схемы, как меняется сама структура понимания реальности.
Эта связь не прямая, но очень красивая исторически:
Шпильрейн — Пиаже — когнитивная психология — когнитивная терапия.
Пиаже не создавал КПТ. Ее основателями считаются Аарон Бек и Альберт Эллис. Но без когнитивного поворота — без идеи, что человек не просто реагирует на события, а интерпретирует их через свои схемы, — КПТ была бы невозможна.

А Пиаже был одним из тех, кто радикально изменил представление о мышлении.
Получается, в родословной когнитивного подхода есть неожиданный психоаналитический след. И в этом следе — Сабина Шпильрейн из Ростова-на-Дону.

Ее жизнь закончилась трагически: в 1942 году она была убита нацистами вместе с дочерьми. Ее имя надолго исчезло из большой истории психологии. Но сегодня оно возвращается — уже не как сноска к Юнгу или Фрейду, а как имя исследовательницы, которая очень рано увидела: психика развивается не линейно, а через конфликт, разрыв, перестройку и рождение нового смысла.

Давно не было спортивных достижений спорта. Мне больше по душе лежать. Хотя бегать я люблю. В чём же тогда проблема? «Возьми и бегай, если любишь» — цитата от внутреннего критика.

Так вот что я ему отвечаю: когда мне нравится, я и бегаю. Что бы «покайфу».

Иначе удовольствия не случится, а мне хотелось бы, чтобы жизнь была с удовольствием.

Почему сильные терапевты не избегают супервизии

Бывают сессии, после которых не хочется ничего анализировать.
Хочется закрыть ноутбук, отменить следующий приём и какое-то время просто молчать.

Обычно это объясняется сложностью клиента, сопротивлением, тяжёлым материалом, переносом. И всё это может быть правдой.
Но иногда есть ещё один слой, менее удобный.
В терапии может незаметно возникать садистско-мазохистская динамика. Не обязательно грубая, очевидная, с нарушением границ. Чаще она выглядит вполне «профессионально».
Например:
— терапевт начинает жёстко контролировать процесс под видом заботы;
— раздражается на клиента за его беспомощность;
— внутренне обесценивает: «ну сколько можно», «это же очевидно»;
— ловит себя на желании доказать, кто здесь понимает больше;
— или, наоборот, уходит в позицию спасателя: терпит, перерабатывает, не обозначает рамки, а потом злится на клиента и на саму работу.

Самое сложное в таких местах — их трудно увидеть изнутри.

Пока специалист находится внутри динамики, она может казаться просто стилем работы, клинической интуицией, необходимой строгостью или реакцией на «очень непростого клиента».
Именно поэтому супервизия так важна.
Не как место, где терапевта стыдят или проверяют на профессиональную пригодность.
А как пространство, где можно остановиться и посмотреть:
что сейчас происходит между терапевтом и клиентом;
какую роль занимает специалист;
где действительно происходит помощь;
а где начинает воспроизводиться старый сценарий — только уже на языке терапии.
Это не про вину.
И не про то, что «хороший терапевт так не делает».
Хороший терапевт как раз замечает такие вещи. Или хотя бы готов замечать их вместе с кем-то ещё.
Супервизия помогает выйти из связки «садист — жертва», «спасатель — беспомощный», «контролирующий — сопротивляющийся» в более живой рабочий контакт.
Туда, где клиент может злиться, а терапевту не нужно мстить.
Где терапевт может уставать, но не разрушаться.
Где границы не становятся наказанием, а остаются рамкой, в которой возможна работа.

Именно для этого я собираю супервизорскую группу.
Мы будем разбирать реальные случаи, сложные чувства, тупики, раздражение, бессилие, желание спасать или наказывать — всё то, что обычно не хочется выносить наружу, но без чего невозможно расти

Подробности и запись:
@fedordocov

Если при чтении внутри что-то неприятно узнаётся — это не повод стыдиться.
Скорее, это хороший момент прийти в супервизию. Это не слабость, а часть профессиональной зрелости

Напрячься, чтобы расслабиться: как тело учит психику отпускать

Иногда, чтобы по-настоящему расслабиться, телу нужно сначала напрячься. Это может звучать парадоксально, но именно на этом принципе построены многие телесные практики, например прогрессивная мышечная релаксация по Якобсону: сначала мы сознательно создаём напряжение, а затем отпускаем его.
И в этом есть не только физиология, но и глубокая связь с психикой.

Психика тоже живёт в ритме: напряжение — разрядка. Фрейд описывал это через принцип удовольствия и неудовольствия: когда внутри накапливается возбуждение — тревога, злость, желание, страх, — оно стремится к разрядке. Если разрядки не происходит, напряжение начинает искать обходные пути: через навязчивые мысли, тревогу, телесные симптомы, психосоматику.
Тело часто хранит то, что психика не смогла прожить.
Например, сжатые челюсти могут быть не просто привычкой, а следом невысказанного гнева. Напряжённые плечи — следом постоянной внутренней готовности «держаться». Сжатые кулаки — застывшим импульсом к действию, которое когда-то было невозможно совершить.
Когда мы намеренно напрягаем мышцы, а затем расслабляем их, мы как будто показываем нервной системе:
импульс может возникнуть, достичь пика и безопасно завершиться.

Это очень важно. Потому что многие люди живут не в полном напряжении и не в расслаблении, а где-то посередине — в хронической готовности к угрозе. Тело как будто всё время ждёт: сейчас что-то случится.
Так бывает при тревоге, панических атаках, постоянном стрессе. Человек может даже не замечать, что его мышцы всё время слегка напряжены. Но психика считывает это состояние как сигнал опасности.
И тогда простое упражнение — сильно напрячь тело на вдохе, удержать напряжение несколько секунд, а затем резко выдохнуть и отпустить — помогает завершить цикл. Возбуждение перестаёт «застревать» внутри и превращается в разрядку.

С точки зрения психоанализа, это можно понимать как работу с внутренней экономикой возбуждения. У психики есть ограниченный ресурс. Если напряжение не проживается и не разряжается естественно, оно накапливается. А накопленное напряжение требует выхода.
Но важно не просто «выплеснуть» его, а научиться проходить этот цикл безопасно:
напрячься — почувствовать — выдержать — отпустить.
В этом смысле телесные практики укрепляют Эго: способность управлять своими состояниями, не бояться внутреннего напряжения и не разрушаться от него.
Есть здесь и более ранний, почти младенческий уровень опыта. Первый базовый цикл жизни — это «голод — насыщение», «напряжение — успокоение». Если в детстве такие ритмы были нарушены, во взрослом возрасте человеку может быть трудно расслабляться, доверять телу, отпускать контроль.

Поэтому практика напряжения и расслабления — это не просто способ снять усталость. Это телесное напоминание психике:
после напряжения может прийти покой.после пика — спад.после усилия — отдых.импульс можно прожить и отпустить.
Иногда расслабление невозможно получить напрямую.
Иногда к нему нужно прийти через осознанное напряжение.
И тогда тело становится не врагом, который «зажимается», а проводником к более здоровому ритму жизни.

А вы замечали, как ваше тело удерживает напряжение — в плечах, челюсти, животе, спине? Что помогает вам по-настоящему расслабиться?

Почему мы разрушаем то, что любим?

Знакомо ли вам это: подруга рассказывает о повышении — и внутри что-то неприятно сжимается. Партнёр делает что-то по-настоящему хорошее — а хочется придраться. Терапевт даёт точную интерпретацию — и появляется желание обесценить и его, и весь процесс.
Это не «плохой характер». Это зависть — в том смысле, в каком её описала Мелани Кляйн.

В чём суть
Кляйн сделала неожиданный поворот: мы завидуем не потому, что у другого что-то есть, а потому что он способен давать, а мы — только получать.
Младенец у материнской груди впервые сталкивается с парадоксом: источник всего хорошего находится вне его и ему не принадлежит. И вместо благодарности возникает импульс — испортить, обесценить, разрушить.
Звучит жёстко. Но дальше — самое важное.

Связь с нарциссической травмой
Нарциссическая травма — это ранняя рана, когда ребёнок не получил отражения своей ценности. Психика выстраивает защиту: «я сам себе источник, мне никто не нужен».
Здесь зависть становится топливом нарциссизма.
Признать, что другой может дать мне что-то ценное — значит признать свою зависимость. А значит — снова пережить ту самую невыносимую рану. Проще обесценить дающего, чем почувствовать благодарность. Ведь благодарность означает: «у меня этого не было, а у тебя есть».

Поэтому нарциссически раненные люди часто разрушают именно те отношения, которые могли бы их исцелить. Хороший партнёр, понимающий друг, точный терапевт — все они становятся угрозой, потому что напоминают о собственной пустоте.
Зависть здесь — не порок. Это голос раненой части, которая не выносит, что кто-то рядом целее её.

Как думаете, почему именно благодарность даётся современному человеку так тяжело — тяжелее, чем критика, ирония и обесценивание?

Как дать пациенту полезную информацию, не ранив его самоуважение?

Поскольку большая часть из того, что говорит терапевт, по суще-ству, причиняет пациенту боль, он должен найти способ осуществлять интервенции так, чтобы не задевать самоуважение клиента.
Любого из нас как минимум передергивает, когда мы слышим о себе что-то, чего мы не знали до этого. Мы хотим узнать, но быть в роли ученика унизительно. Таким образом, каждая терапевтическая ин-терпретация наносит нарциссическую рану. Основное внимание в обучении искусству терапии должно уделяться тому, как донести до пациента информацию, необходимую ему для роста, причинив при этом минимальный вред его самоуважению. Это умение часто называют «тактом» (Greenson, 1967), однако обычного такта недостаточно для защиты чувств некоторых пациентов, которым требу-ется особое понимание того, что поддерживает и разрушает их чувство собственного достоинства.

Это цитата из книги
Нэнси Мак-Вильямс
«Формулирование
психоаналитического случая»

Эта цитата точно описывает главный парадокс терапии: мы приходим за помощью и правдой, но каждый новый инсайт неизбежно «ранит» наш нарциссизм. Ключевое мастерство терапевта — не в том, чтобы сообщить информацию, а в том, чтобы донести её, сохранив самоуважение пациента. Этот баланс между честностью и бережностью называется тактом. Но для некоторых клиентов простого такта мало: им нужна тонкая настройка на то, что именно для них является опорой, а что — ударом ниже пояса.

Что для вас важнее от терапевта: тёплая безопасность или жёсткая правда? Почему?

Получаю удовольствие от присутствия в сообществе современных аналитиков.

Ещё раз проговариваю про себя мысль: всё, что остаётся неназванным, влияет на нас. Условием психического здоровья является способность говорить с аналитиком обо всём — особенно о том, что вызывает стыд, страх или кажется неважным. Именно в этой полноте высказывания рождается подлинное присутствие и возможность изменений.

Получилась небольшая реклама.

Просто говорили с тренером и профессиональными бойцами почему в спаррингах некоторые включаются только после пропущенного удара. И почему не могут разозлиться/поймать спортивный азарт.

И что может помочь за мотивировать спортсмена в моменте.

Тренер рассказал классную историю про бойца который выигрывал длинную серию. Но после того как мама признала его успех и поверила в него - проиграл.

А вы что думаете про агрессию как способ достижения результатов?

Но они же и приносят облегчение, потому что на какое-то время освобождают нас от обязанности всё время быть “собой” в жёстком, контролирующем смысле.

Океан внутри нейросети
Самая красивая мысль во всей этой истории, пожалуй, в том, что древние мистические описания и современные сканы мозга не так уж далеки друг от друга. Там, где раньше говорили о просветлении, растворении, единстве или океане, сегодня говорят о снижении связности DMN, ослаблении самореференции и перестройке предсказательных моделей мозга.

Язык изменился.
Переживание — нет.
И, возможно, “океаническое чувство” — это не ошибка психики и не только религиозный экстаз, а одна из фундаментальных возможностей человеческого сознания: на время выйти из режима “я как центр мира” и пережить реальность без привычных границ.

А как вам кажется: переживание единства с миром — это шаг к более глубокой реальности или всего лишь краткий сбой в работе привычного “Я”?

Когда замолкает внутренний рассказчик: DMN, психоанализ и «океаническое чувство»

Что, если ощущение себя — это не нечто прочное и неизменное, а всего лишь хорошо настроенный режим работы мозга?

Одна из самых интригующих идей современной нейронауки связана с так называемой сетью пассивного режима мозга — DMN (Default Mode Network). Именно она особенно активна, когда мы ничего внешне не делаем: не решаем задачи, не ведём разговор, не сосредоточены на конкретном действии. Но мозг в этот момент вовсе не отдыхает. Он занят самым знакомым для нас делом — создаёт и поддерживает чувство собственного “Я”.

DMN можно назвать нейронной инфраструктурой внутреннего рассказчика. Она помогает нам вспоминать прошлое, представлять будущее, мысленно разговаривать с собой, переживать свою биографию как связную историю. Проще говоря, именно благодаря этой сети мы не просто существуем, а ощущаем себя собой — человеком с прошлым, планами, границами и именем.

И вот здесь становится особенно интересно, потому что именно с этой сетью всё чаще связывают феномен, который Фрейд когда-то называл «океаническим чувством» — переживание безграничного слияния с миром, исчезновения дистанции между «я» и реальностью.

Что происходит, когда “Я” временно ослабевает
Исследования последних лет показывают: в состояниях глубокой медитации, а также в некоторых исследованиях с психоделиками, связи между ключевыми узлами DMN ослабевают. Особенно между теми зонами, которые поддерживают самореференцию — то есть постоянное отнесение происходящего к себе.
Когда этот внутренний механизм перестаёт работать в привычном режиме, человек может переживать нечто очень необычное:
исчезает навязчивый внутренний комментарий, растворяется привычная граница между субъектом и миром, а вместо привычного «я думаю это» возникает переживание чистого присутствия.

С нейронаучной точки зрения это называют растворением эго.
С феноменологической — чувством единства.
А в более поэтическом, но удивительно точном фрейдовском языке — океаническим чувством.
Фрейд, конечно, услышал бы здесь не только нейронауку

Для Фрейда это переживание было связано с очень ранним, почти первичным слоем психики — состоянием, в котором младенец ещё не отделяет себя от внешнего мира. Границы «Я» ещё не оформлены, различие между «внутри» и «снаружи» неустойчиво, и потому мир переживается как нечто неделимое.

Современный психоанализ здесь мог бы добавить важный нюанс: речь идёт не просто о регрессии “назад”, а о временном изменении организации
субъективности. Иными словами, в таких состояниях человек не обязательно «возвращается в младенчество» — скорее, он выходит за пределы привычной формы самосборки.

Если классический психоанализ спрашивал: откуда берётся Я?,
то современный всё чаще интересуется: насколько Я стабильно, и что происходит, когда его рамка смягчается?
В этом смысле DMN оказывается почти идеальным мостом между нейронаукой и психоанализом. Потому что она показывает: наше «Я» — не монолит, а процесс. Не сущность, а динамическая конструкция, которую мозг постоянно поддерживает.

Почему это важно не только для мистики, но и для повседневной жизни
Есть важный парадокс. Та же самая сеть, которая собирает наше чувство идентичности, при чрезмерной активности часто связана с руминациями, тревогой, зацикленностью на себе, хроническим внутренним шумом. Иными словами, внутренний рассказчик не только создаёт биографию — он ещё умеет превращать её в бесконечный сериал самокритики и напряжения.
Поэтому вопрос не в том, чтобы “отключить Я” навсегда.

Скорее — в способности не быть полностью захваченным собственным нарративом.
И здесь современный психоанализ неожиданно пересекается с медитативными практиками: психическая зрелость — это не просто крепкое эго, а ещё и способность выдерживать моменты, когда эго перестаёт быть единственным центром опыта.

Может быть, именно поэтому переживания единства с миром описываются как одновременно пугающие и освобождающие. Они тревожат, потому что размывают привычные границы.

Ну как интересно про океаническое чувство?
Есть еще пару идей про это состояние и его связь с медитацией и работой сознания. Продолжаем?

Но там будет много текста