Вы гуляете с другом и вдруг он вам говорит:

— Слушай, пора устроить революцию. Полностью изменить наше представление о государстве! Все эти властные структуры должны быть подвержены радикальной реформе. Чиновники почему-то забыли, что мы не живём во времена царей, и все уже давно знают, что они вовсе не небожители, у них нет власти от бога! Пора им об этом напомнить! Ты за?
— Конечно. Почему бы и нет. Мы устроим социализм? — спрашиваете вы
— Нет, нет, зачем социализм...
— Может быть какую-то форму копного права, самоуправления?
— Не-не-не
— Фашизм?
— Нет.
— Власть сильных?
— Ни в коем случае...
— Так что же тогда мы поменяем?
— Самое главное, — отвечает ваш друг, — это то, что мы будем у власти.

Примерно такой диалог прокручивался у меня в голове при недавнем посещении музея современного искусства.

Я пришёл в место, где языком постструктурализма мне должны показать, почему все эти древние, трухлявые мета-нарративы ничего не значат в современном мире, почему пришло время преодолеть патриархат, колониализм, истину, религиозное ханжество и диктат смысла.

Вместо этого я вхожу в одно из самых грандиозных зданий города с высоченными дверьми, я смотрю на элегантный, может быть даже роскошный коридор, на стенах которого размещены картины ровно на такой высоте, чтобы я с необходимостью смотрел наверх, обучаясь тайне деконструкции.

Нет ничего более ироничного и самоопровергающего, чем этот музей. Он как будто бы забыл, что современное искусство не может быть в полной мере современным, если оно заняло место в центре города, где авторы картин "скромно" объявляют о новом направлении дискурса: истина никому не дана. Кроме авторов, конечно же.

В одном из наиболее грандиозных залов меня встретил стенд с биографией авторки, в достатке набитый её фотографиями и подробным описанием страданий, через которые она прошла, чтобы стать такой великой. Центром же зала была тёмная комната, закрытая тяжёлой чёрной тканью, скрывая за собой ОСОБОЕ послание, увидеть которое можно только пройдя через охранников. Я не шучу.

Всё существование этого музея кричит: его создатели не пытаются констатировать смерть царя — они занимают его место. Они сняли красивые картины и повесили новые, существенно изуродованные. Это не манифест свободы, а прорвавшийся в мейнстрим ресентимент.

Сложно назвать это даже революцией, потому что революция называет своего врага и по меньшей мере декларирует, что не хочет садиться в его трон. Это не восстание. Это именно искажение, перверсия, это не выбор нового направления, а жалкая попытка убедить самых впечатлительных, что теперь у них новый господин. Самовыражающийся.

Кто может быть более жалким, чем борец с властью, не понимающий, что вся его мотивация сводится к покупке того же мерседеса, на котором ездит столь противный ему чиновник? Он уверяет себя, что никто не может поверить в небожительство царей, но сам, становясь мелким чиновником, не может отделаться от замашек фараона.

Наше Сообщество | Наша бесплатная рассылка