Сто лет Колтрейну

Есть тысяча способов посмотреть на личность Колтрейна, его музыку и огромное наследие — продолжение его пути, мысли, игры, которое осталось в мировой культуре в виде поп-песен, академического минимализма и, конечно, джаза, причём примерно всего, что был после.

Сегодня хочется поговорить о метафизическом и непонятном. Откатиться до базовых чувств удивления музыкой. Включить самую простую вещь — оригинал колтрейновской версии My Favorite Things.

Если вы помните изначальную песню из «Звуков музыки», то знаете, что она выдержана в одном ключе и одном настроении. За тринадцать минут своей версии Джон Колтрейн и его группа вываливают на вас сотню настроений и состояний, от меланхолии до радости, от светлой печали и сентиментальности до предельного стоицизма. На простом мелодическом фундаменте они строят лоскутный небоскрёб чувств.

Колтрейн настолько же ярый, насколько и трогательный. Настолько же он говорит о злости, холоде и равнодушии нашего мира, насколько умеет находить в нем моменты для большой нежности и космической любви. В его собственной игре лёгкая грусть переходит в злость и растерянность и доходит до восторга за секунды.

Великая мудрость его музыки — в том, что ничего не бывает отделено и разделено. Всё вместе и всё перемешано. Нет чёрного и белого. И до Колтрейна огромное количество авторов описывали в своих мелодиях и звуковых пространствах единству и борьбу противоположностей, и им это прекрасно удавалось, но у него получилось сделать тоньше и эффектней многих. Именно Колтрейн внёс дуализм состояний и двойственность чувств в словарь современной музыки в принципе. И сделал это так красиво, рьяно и эффектно, что многим взрывает головы и поныне.

То, что Колтрейн нашёл такой голос и научил его преломлять любой материал (ведь ту же My Favorite Things он потом играл до своего самого последнего концерт) отчасти легко объяснить его биографией и музыкальной теорией. Но «Тезаурус гамм и мелодических оборотов» Слонимского, который Колтрейн выучил и который открыл ему новые пространства, попадал к миллионам других музыкантов. И лишения, вещества, истории преодоления, предчувствие грядущей ранней смерти выпали на судьбу миллионов других людей.

И да, он оказался в нужное время и в нужном месте — атмосфера США конца 1960-х, как и железная хватка американской культуры и экономики над большой частью мира, точно способствовали его мифологизации. Как, бесспорно, повлияли и на эволюцию и статус его музыки.

Но всё-таки образ и смыслы Колтрейна не расщепляются на понятия. В Колтрейне есть необъяснимое — магия. Рассказывая о нём — о человеке, в честь которого создали церковь, — всегда сложно не поддаться его мифологизации и не впасть в патетику мистического и трансцендентального. Но в итоге, годами думая о Колтрейне, ты снова и снова возвращаешься к необъяснимости его феномена. Пока точных слов, описывающих его значение, всё-таки не изобрели. И, cлава богу, на свете есть вещи сильнее слов.