О чем мы горюем

Эти строки нашли меня после прогулки по улицам Питера. Мы с друзьями вспоминали детство, деревню, желтых цыплят, запах старого деревенского дома и почти забытое многими слово сени. Я вдруг очень ясно увидела себя маленькой, в деревне у прабабушки. В тех самых сенях я брала в руки желтых цыплят и гладила их. Память вернула мне запах, свет, тепло, устройство дома и особую медленность времени.

И я подумала, что это тоже может быть частью горя. Не острого и разрушительного, а тихого горя по оставленному. По месту, которого, возможно, уже нет. По людям, к которым невозможно вернуться. Но воспоминание одновременно становится способом сохранить утраченное. То, чего больше нет снаружи, продолжает существовать внутри. Возможно, в этом и состоит одна из важнейших задач горевания: не уничтожить связь, а изменить ее форму.

Для горя не всегда нужны похороны. Иногда умирает привычная форма жизни: дом, в который невозможно вернуться; город, оставшийся на прежнем месте, но ставший другим; отношения; чувство безопасности; представление о будущем. Иногда мы оплакиваем себя прежних, тех, кто еще не знал того, что теперь невозможно забыть.

Горе начинается там, где мы пытаемся сохранить неизменным то, что уже изменилось. Сознание может повторять, что нужно собраться, принять реальность и жить дальше. Но душевная жизнь не подчиняется усилиям эго. Она возвращает нас к утрате через усталость, раздражение, бессонницу, внезапные слезы, оцепенение или потребность бесконечно занимать себя делами. Не за каждым таким состоянием стоит горе, но иногда именно неоплаканная потеря продолжает жить в нас.

Поэтому первая работа горя заключается в назывании. Не просто мне плохо, а я потерял. Человека. Дом. Отношения. Доверие. Чувство защищенности. Возможное будущее. Часть собственной идентичности. Только та утрата, у которой появилось имя, может быть оплакана.

Горе нелинейно. Оно может отступить, а затем вернуться из случайной песни, знакомого запаха, фотографии, разговора или давно не произносимого слова. Это не означает, что человек снова оказался в начале пути. Просто психика движется не по прямой. Иногда она возвращается к одному и тому же месту несколько раз, каждый раз забирая оттуда еще одну часть себя.

Бердяев писал, что личность раскрывается не в покое и завершенности, а в творческом преодолении данности. Но утрата не всегда оставляет нам силы для преодоления. Это не капитуляция перед болью, а отказ требовать от себя невозможного. Только после такого признания может начаться не возвращение к прошлому, а поиск новой формы существования.

В горе поднимается злость на тех, кто продолжает жить. Зависть к чужой беззаботности. Вина, обида, бессилие, иногда облегчение, в котором стыдно признаться. Эти чувства не делают человека плохим. Они показывают масштаб связи с утраченным. Целостность, как писал Юнг, предполагает способность выдерживать разные стороны человеческой души, не объявляя одни из них недопустимыми.

Работа горя не требует забыть или разорвать связь. Она требует найти для нее новое место. Одна из самых трудных частей этого пути заключается в возвращении психической энергии к жизни. Иногда кажется, что снова радоваться, любить, строить планы или просто спокойно прожить день означает предать утраченное. Но жить дальше не значит забыть. Можно хранить связь и при этом перестать разрушаться об ее отсутствие.

Возможно, сейчас многие из нас горюют, хотя не называют свое состояние горем. Слишком многое изменилось быстрее, чем психика успела это осмыслить. У каждого своя утрата, но почти всем знакомо ощущение, что прежнего мира больше нет, а новый еще не обрел очертаний. Не всякую потерю можно исправить. Не всякое страдание обязано стать даром или обрести возвышенный смысл. Но утрату можно назвать, оплакать и дать ей место в своей истории. И тогда она постепенно перестает быть безымянной силой, управляющей настоящим.

Возвращение происходит не в прежнюю жизнь. Оно происходит в свою.

п.с на фото я, в той самой деревне