Крупные санкции редко заканчиваются только запретом на сделки. Со временем они начинают менять собственность: активы продаются, переходят под контроль новых инвесторов, а прежние владельцы теряют возможность распоряжаться ими на прежних условиях. Именно поэтому история зарубежных активов «Лукойла» важна не как возможный подарок Москве, а как борьба за то, кому достанется значительная часть российской нефтяной инфраструктуры за пределами страны.

Как пишет The New York Times, тема возможной сделки уже вошла в российско-американские переговоры по Украине: Путин поднимал ее на встрече со Стивом Уиткоффом и Джаредом Кушнером как потенциальный символ восстановления деловых отношений между Москвой и Вашингтоном. Но американская юридическая конструкция выглядит иначе. OFAC разрешает лишь переговоры и условные соглашения, а для фактической продажи требуется отдельное разрешение Минфина США. Более того, будущий покупатель должен полностью отделить активы от «Лукойла», а деньги, причитающиеся российской компании, предполагается блокировать до снятия санкций. То есть, формально Вашингтон пытается не вернуть активы России, а вывести их из-под российского корпоративного контроля.

Отсюда возникает интересный парадокс. Москва может представить такую сделку как доказательство того, что экономическая изоляция постепенно заканчивается и американский капитал снова готов вести дела с Россией. Вашингтон способен подать тот же процесс прямо противоположным образом как результат санкций, заставивших российскую компанию отказаться от международного бизнеса. Reuters ранее писал, что санкции против «Лукойла» были введены именно как инструмент давления на Москву в контексте войны. Одна и та же сделка может одновременно выглядеть в российской политической логике как начало нормализации, а в американской как перераспределение активов в пользу нероссийских владельцев.

Для США здесь появляется и вполне прагматичный экономический интерес. Речь идет не об абстрактном жесте доброй воли, а о нефтяных месторождениях, переработке и розничной инфраструктуре в разных странах. Если эти активы перейдут к американскому или ближневосточному капиталу, итогом санкционного давления станет уже не просто ограничение доходов российской компании, а изменение структуры собственности в мировой энергетике. Одновременно российская сторона пытается встроить этот вынужденный процесс в более широкую повестку будущего экономического сотрудничества: Reuters сообщал, что российские и американские представители параллельно обсуждали возможные энергетические проекты после завершения конфликта.

В этом и заключается более широкий смысл истории. Войны и санкции перераспределяют не только территории влияния, но и активы, цепочки поставок и будущие источники прибыли. Если сделка по «Лукойлу» действительно станет частью политического урегулирования, главный вопрос будет не в том, “уступил” ли Вашингтон Москве или наоборот, а в том, кто в итоге получит контроль над активами, которые еще недавно принадлежали российскому нефтяному гиганту. Поэтому борьба за послевоенный порядок начинается задолго до окончания войны в тот момент, когда участники уже решают, кому будут принадлежать ресурсы после нее.