Читала пейджер, много думала. В смысле, «Последний день лета – 2» Андрея Подшибякина.

Для тех, кто не обращался к этому тексту: там примерно как «Лето ночи» Дэна Симмонса (если мы говорим о первой книге) или новелла Лавкрафта, в случае второй, в декорациях классического романа из девяностых про беспредел.

Думала я про картину мира и образ прошлого. Картина мира в романах понятная: на любое торжествующее зло найдется зло покрупнее, которое уничтожит его максимально чудовищным способом. Однажды последовательность упрется в монстра с какими-то тормозами, дав читателю крайне удовлетворительную картину кровавого воздаяния. Это наименее плохой сценарий. Хороших сценариев нет, потому что все, кто делает что-то конструктивное, находятся на нижнем уровне пищевой цепочки, их сразу уничтожают самые мелкие и противные хищники.

В «Последнем дне лета – 2» еще и подключена мощная метафора: в Ростове на Дону как в месте, где реальность особенно тонка, открываются манящие двери. Что будет с тем, кто соблазнится, думаю, понимает каждый знакомый с жанром. Этот заход кажется мне крайне реакционным. Девяностые действительно открыли много разных дверей, за которыми оказались места, где можно было построить бурлящие жизнью офисы, нарядные магазины, редакции невозможных раньше СМИ. Люди одновременно и делали то, чего раньше не было, и решали на ходу, каким оно вообще бывает. Интерпретировать создание возможностей как кукловодство предельного зла – ну такое. Эту мелодию я могу угадать с двух нот.

Девяностые были эпохой, когда особенно легко получалось, если в тебе хватало окаянства и смекалочки, построить дверь в новое и войти в нее. Я тогда еще не доросла до того, чтобы самой что-то делать, но именно это считаю главным уроком и вдохновением.