Чуть реже встречается другом архетип, я бы обозначил его как "ехидного слугу". В армейском анекдоте — это адъютант, в британском — дворецкий, в анекдотах 1990-х — секретарша или адвокат. А в анекдотах про поручика Ржевского — это денщик, чаще всего безымянный.
Чаще всего денщик рассказывает Ржевскому каламбур, а тот его бессовестно путает на балу, но этот сюжет достоин отдельного поста. Возьмем другой анекдот.
Денщик раздевает поручика Ржевского после очередной пьянки и отчитывает:
— Эх, барин, что ж вы себе весь выходной мундир испачкали?
— Да это не я, это Оболенский мне его в карете заблевал, я хотел ему рожу набить, да пожалел.
— Эх, а надо было, барин, они вам еще и в штаны нагадить изволили-с...
Здесь денщик именно что злорадствует. А еще раньше в русской литературе злорадствовал денщик в "Губернских очерках" Салтыкова-Щедрина. Такая вот преемственность.
Да вот Харченко анекдот рассказывал… Общий смех.
— Вот-с, изволите видеть, — подхватывает торопливо Харченко, как будто опасаясь, чтобы Коловоротов или кто-нибудь другой не посягнул на его авторскую славу, — вот изволите видеть: стоял один офицер перед зеркалом и волосы себе причесывал, и говорит денщику:
— Что это, братец, волосы у меня лезут?
А тот, знаете, подумавши этак минут с пять, и отвечает:
— Весною, ваше благородие, всяка скотина линяет
М.Е. Салтыков-Щедрин. Губернские очерки
проблема смешного