Всё происходит сухо. Даже иссушающе. Без намёков на жалость или её подобие. Это резкое, тяжёлое движение, выгибающее Юру дугой, заставляющее его глотать прадный мат, издавая горький хрип. Костя двигается зло, наотмашь, вбивая псевдо-любовника в ржаво скрипящий диван. Мозолистые руки хватают чужие тощие бёдра, раздвигают их до хруста суставов, до тянущей боли атрофированных мышц.
Крахмальная простыня хрустит под ними сухими листьями, мешает на себе пролитый спирт и холодный пепел, пачкая обоих в черной, как их чувства, грязи. Ещё свежие ссадины жжёт, новые натёртости горят от грубой ткани.
— Жалкое животное, — сквозь зубы хрипит Юра, царапая постель.
Он давится смехом, пока Костя вжимает его в диван.
Последний уголок одеяла, что ещё лежал на диване, падает вслед за больным стоном пружин. В глазах темнеет, теряется даже тот стухающий огонёк лампы, в пересохшем горле свистит обрывчатое дыхание. Юра ловит чужой взгляд. Дикий, безнежный взгляд, и хрипит в самое лицо, хватая Костю за загривок, путая тонкие пальцы в колючих волосах.
— Посмотри на себя: течный кобель, — он глотает больной смех, теряя себя меж желанием и болью. — С универа попрут, хребет сломают, а ты всё лезть будешь. Жрать хочешь... слюной течешь на калеку. Одногруппницы не дают, так силой берёшь инвалида, жалкое зрелище.
Слова, как ток, проходят через всё тело, заставляя содрогнуться, отбросив остатки человечности. Движения, раньше хотя бы косившие под аккуратность, сейчас были грубыми, как наждачная бумага. Это становилось избиением тела о тело. Костя вжимал Юру в диван, давя на плечи, ключицы почти до хруста, сминал простыню со въевшимся пеплом и разлитым самогоном.
Это был дикий, животный кайф — ощущение власти, абсолютной силы над этим порочным шлюшьим телом, доминирование над этой жалкой фигурой Юры, почти вбитого в постель, над его хрипами, это право отобрать у него возможность двигаться, забрать её себе, превратив эту жалкую сучку в свою личную проститутку. Это всё кружило голову, заставляя двигаться грубее, резче, чаще. Заставляя задохнуться собственным возбуждением, накинуться на чужое тело как на желанный ужин, укусив тощее плечо с такой силой, что заболела челюсть, а на белой коже проступили бордовые капли.
Юру выворачивает от боли. Как бьются онемелые ноги, раздвинутые до отказа, до спазменного огня. Как растекается жаром спина от трения о грубую ткань. Как раскалываются лопатки после падения на твёрдый диван.
Но перевозбужденный разум получает лишь большую дозу кайфа, когда Ора в очередной раз «опорачивает» тело и дух студента, опуская того с собой на самое дно.

Костя толкается последний раз с каким-то тяжёлым, диким вздохом, мёртвым взглядом окидывая Юру вновь. Пружины дивана издают протяжный, затухающий всхлип.
Несколько минут стоит мертвичная тишина. Воняет потом, сигаретами и плохой алкашкой.
Костя не остаётся лежать. Он резко встаёт с дивана, будто на нём лежит не живой человек, а уже разбухший и взорвавшийся труп.
— Что, скотина, отпустило? — кряхтит Юра, приподнимаясь на локти. — Полегчало? Кобель же ты, глаза налил кровью и не видишь ничего. Прибежал, отымел что разгрызть не смог, и теперь трясёшься, как битый щенок.
Зашуршала постель. Юра сложил руки на колючей от перьев подушке и лёг головой сверху.
— Удовлетворил себя, студентик? Животное ты, Костя, простая похотливая зверина, которая от того, что сокурсницы не дают, ебёт калеку и ловит с этого ещё большее желание.
Костя молчит. Огрызнуться уже нет сил. Он шагает к балкону, пиная по полу брошенные кисти, хватает с подоконника последнюю сигарету и вылезает к свежему воздуху. Улица воняет сыростью и беспросветным будущим: то ли этих отношений, то ли всей страны. Курить уже не хочется. Костя просто оставляет сигарку у рамы, оставаясь смотреть в темноту двора.
— Давай тебя по кругу пустим, а? — задаёт Костя вопрос в пустоту с балкона.
— Заткнись, — Юра мнет под собой простынь, всё больше пачкаясь в смеси сивухи и пепла.
— Тебе же понравилось, — Костя оборачивается, бросая глядеть в тишину двора. — Ты же этого хочешь, извращенный выблядок.

#текстики #фелита