Альтернативные АБЬЮЗИВНЫЕ Юра и Костя
В четыреста восьмой квартире опять крики. Слышно, как что-то падает, бьётся дешевая посуда. Воняет горелым акрилом на крахмальном холсте. И так почти каждый день.
Человеческая туша падает на пол.
— Ах ты выблядок! — кричит Костя, сжимая в руках раскалённый инструмент, дергая Юру за длинные ломанные волосы. — Ещё хоть раз такое будет — я этим, сука, паяльником проткну тебе обе ноги, чтобы ты вообще ими двигать не мог, беспомощная дрянь.
— Каждый раз такое говоришь, нищее отродье, — Юра впивается ногтями в чужую кожу, оставляя на ней красные следы от еще невысохшей краски. — И каждый раз ты треплешься, как жалкая лживая сучка, потому что ты и есть она.
Костя, сквозь зубы, требует заткнуться, резко «обрезая» несколько прядок горячим паяльником. Начинает вонять соженной шерстью, горелым кератином.
Тупой удар о стену разносится по квартире больным шипением, пинками по животу Юры и его же хрипу от сжавшихся на шее рук.
— Неотесанный беспризорник, только искорки и пускаешь, — кряхтит Юра, хватаясь за чужие запастья. Такие ссоры уже не редкость в этом доме.
— Ещё хоть что-то про это пикнешь — я уйду, и ты сгниешь в этой квартире со своими жалкими каракулями.
— Только попробуй, все твои друзья, сокурсники, весь твой универ узнает, с кем ты спишь! — хватка резко слабеет.
— Ты без меня даже из квартиры выйти не сможешь, не то, что заяву написать — тебя самого закроют в дурке до конца твоей бесполезной жизни. Я не сомневаюсь, тебя там быстро растащат по кускам: слабого, никчемного и больного уёбка, который сдался только таким же психам, как ты, — Костя приближается вплотную к лицу Юры, чуть ли не шепча последние слова тому в губы.
***
В квартире пахнет дешевыми сигаретами и низким пойлом, вроде плохого самогона.
На серой простыне раскинулись вонючее пятно спирта и остывший пепел самокруток, поеденное молью одеяло скомкано и свисает на грязный, покрытый пылью, краской и ошмётками бумаг пол. Старый диван глухо хрустнул, когда на него свалились две туши, матерящие друг друга так, будто только что убили семью другого и в итоге осталась последняя жертва.
— Похотливая грязная сука, — бормочет Костя, мимолётом посмотрев на Юрин пах. Шорты, ранее спадавшие, натянуты ровно на члене, а сам Юра красный от возбуждения. — Ебанутая подстилка, ты — не больше, чем мясо для секса.
Костя сжимает чужие щеки, давит на зубы сквозь бледную кожу, перекрывая дыхание. И видит. Видит в чужих глазах животное желание, сумасшедший блеск. Видит похоть. От каждого слова, каждого действия. Чувствует, как под руками дрожат чужие бёдра, как прерывисто его дыхание.
— Тебе ведь только и нужно, чтобы тебя сломали, — Костя шепчет это куда-то вниз, проводя носом по торчащим рёбрам, кусая тонкую кожу. — Хочешь, чтобы с тобой было как с дешёвой шлюхой.
— А ты только и можешь, что ломать, немытый ублюдок, — шипит Юра, царапая чужие ключицы. — И то, сил хватает только на калеку.
В качестве ответа выступает пощёчина, оставшаяся красным пятном на щеке.
— Ебальник заткни, — Костя теряется в тени догорающей лампы. — Пошлая дрянь. Тебя бы пустили по рукам, был бы тут хоть кто-то ещё.
Костина рука — грубая и мозолистая, — тянется под свободные шорты, задирая их до самого паха. Ткань возбуждающе натирает.
Юра чувствует уже привычную боль в тазе, чувствует, как теряет ноги, что они ему больше не подчиняются. Судорожно вздыхает, понимая, что теперь он почти обездвижен.
Это уже давно не секс — навряд ли это вообще когда-либо можно было так назвать. Это — прямое насилие, акт убийства друг друга вновь и вновь.
Это всегда грубо. Всегда грубо расстегивают домашние рубашки, отчего пуговицы готовы оторваться в любой момент, всегда грубо снимают белье, мешавшее стимуляции. Костя всегда грубо двигает Юру, выкручивая суставы, вжимая его в койку, заставляя не стонать, а хрипеть и шептать проклятья.
Это — экзекуция, ставшая им суррогатом близости, покинувшей их ещё в начале.