расположение вещей

из геологического музея; все слова обтекают, остается только темное удивление и неуютная связь и близость

Франц—Чекрыгин

Сегодня мы публикуем эссе Петра Кочеткова из цикла [Minima // Maxima] — цикла разговоров о поэзии максимума и минимума. Мы предложили современным поэтам подумать над тем, как объем произведения меняет его поэтику. Существует ли вообще такого рода корреляция? Если да, то в чем она выражается?

Разговор открывается с минимума — в эссе Кочетков размышляет над поэтикой масштаба на примерах практики Геннадия Айги и Андрея Таврова:

«...дело не в передаче чувств, не в отображении мира, а в абстрагированной абсолютизации явлений мира через человека-поэта; абсолютизации в виде движущийся масс энергии»...

...что касается взрыва — или, скорее, ослепления — вот еще один хрестоматийный текст Айги, с его излюбленным символом, розой:

Роз
сияние –
как долгое вытирание
слез...

Ознакомиться с материалом можно здесь.

Спасибо Дане за предложение

Мне кажется, в таком соположении особенно наглядно исчезновение человека

Рихтер, однако, не тешит себя иллюзией возможности изображения вещей «самих по себе»; зеркало налично и у него - но не как предмет изображения, а как суть изображения; мы видим предметы как априорно заключенные в гиперреалистическую линзу, тем более указывающую на собственную отраженность, чем она вещественнее и конкретней; зачем, в конце концов, свеча горит при ясном свете дня? ясно, что она не имеет отношения ни к свече, ни к свету; возможно, мы бы смогли понять, что находится по ту сторону зеркальной рамы изображения, если бы отказались от зеркал, всегда фиксирующих «память», а не «материю» (?)

Рихтер-Латур

наконец понял насколько он удивителен

https://youtu.be/aCgC9HWKq70?si=My44UaORaegRGnmU

с первым слизнем