32.
Я бы хотела вернуться назад.
Назад, где трава зеленее была,
Где трубы поэтов долбили, как град.
О, как бы я это время ждала.

Я бы зашла в заседание света,
Я бы уселась на первый ряд.
Я бы слезы сдержать не сумела,
Я бы кричала, кричала в сто крат.

Я бы кричала: Пишите! Пишите!
Пишите, пока ваше сердце горит,
Пока ваша грудь чистым воздухом дышит,
Пишите, прошу вас, ваш слог не горчит.

Ваш слог не горчит, он восстанию равен,
Он требует, знает, сердца направляет.
Он к цели толкает, он грозен как камень,
Он дрянь и безделицу вмиг подавляет.

О Боже, живите! Живите! Живите!
Живите, пока ваше сердце живет,
Стихами своими людей вы кормите,
Кормите, пока весь народ наш живет!

33.
Смысл жизни дано искать всем,
Да не каждый находит его.
Кто-то хочет по жизни стать королём,
Ну а кто-то – писать письмо.

Я себя отношу ко вторым,
К тем, кто все пишет и пишет.
Такая дорога дана молодым,
Тем, кто полною грудью дышет.

Не тем, кто по паспорту молод и креп,
И ум его светел и ясен.
Тем, кто от зависти мира не слеп,
Тем, кто не плавится в грязи.

Такие "писатели" обычно неясны,
Их мир состоит из стихов.
Их мысли обычно ужасно прекрасны,
Как будто они состоят из снов.

Из тех сновидений, которые красят,
Весь мир красят мыслями глупых царей.
Из тех обольщений, что краски те гасят,
Весь мир гасят судьбами умных людей.

34.
Тот, кто способен принять одиночество–
Трус и актер, говорили они.
Людям без общеста равно пророчество,
Они далеки, как в пустыне огни.

Пуста голова, что не знает о людях,
Не помнит о жизни, любви и войне.
Пуста та душа, что не знает о судьбах,
Не помнит о смерти, тебе или мне.

С другой стороны, одиночки – сапфиры,
Те камешки, спящие в Земной коре.
Не видели света, не знают о мире,
Но знают о том, что не снилось тебе.

34.
Я полюблю твои веснушки,
И нос, и губы, и глаза.
Пока в душе скребутся кошки,
Ты будешь глубже, чем Байкал
В моей душе.
Ты глубже, чем березы роща,
Родная мамина слеза,
Ты далеко пробрался, очень,
Ты в серце-улье, как оса.
Ты зорче всех зарей далеких,
Прекрасней танца балерин,
Ты мельче, чем на блюдце крохи,
Родней, чем шум моих осин.
Осины, кстати, тут случайно,
Их зимним ветром занесло,
Я просто родину бросаю,
Бросаю, чтобы пронесло.
Я просто не могу понять,
Как эти чувства есть во мне.
Я все пытаюсь обрамлять,
Но мысли тают в тишине.
Ты просто отдаешь мне чувство,
Которое приносит сон.
Не думать о тебе – кощунство,
Но данным ставлю все на кон.
И этот стих продолжен будет
В тебе, во мне, во всех из нас.
Но каждый про себя засудит,
Заложит смысл, как каркас.

35.
Я шел когда-то по парку,
Увидел кучку людей.
Прошел через эту арку,
За что получил люлей.
Я шел догда-то домой,
Отпизженный блядским табором.
Купил себе нож, был горд собой,
И думал "и это ли карма? "
Мне было прекрасно, любимо, тепло.
Меня окружали звезды, птицы,
Я чувствовал холод асфальта спиной,
Не чувствовал в конечностях спицы.
Мне кажется, что эта реальность, крупицы,
Убравшие в мыслях, прогнувшие горе,
Смогли вооссоздать меня.
Мне снится,
Что вот предо мной уже явится море,
Что данная арка - земной невосвод,
Что мокрый асфальт – песок,
Что медики, что-то кричащие, вроде, –
Голодные чайки, что просят кусок.
Я краем мозга заметил,
Что меня погружают в карету,
Но про себя подметил,
Скажу вам, читатели, по секрету.
Я правда увидел, что по мостовой
Едет карета с конями,
И не было свастики на ней крестовой,
Была лишь дверца с цепями.
Я эту дверцу могу отворить.
Опять же, не слишком сильно.
Чтобы холопы не могли позабыть,
Что барин пред ними солидный.
Они мне колечко целуют,
Кланяются тихо в пол,
Потом обо мне толкуют
И громко проклинают в стол.
Я это веду к мысли одной:
Когда я увижу небесных ангелов,
Советую вам быть собой
И громко проклинать барина.
Встав перед ним на колени,
Не молитесь во благо спасения,
Кричите, пожалуйста, просите болезни,
Чтоб барин просил прощения.
И данного барина, там, в поднебесье,
Алгелы били, пинали ногами,
Говорили, что он воровское отребье,
И пусть только Бог ему помогает.