Иранский цифровой авторитаризм: есть ли параллели с российским?

Одна из самых интересных для меня тем, о которой я много пишу на канале, — это цифровой авторитаризм: использование недемократическими режимами современных технологий для укрепления власти. Я уже довольно много рассказывал тут о кейсах Китая и России, но сегодня обращу внимание на другой, довольно близкий нам случай — Иран.

Здесь я сошлюсь на свежую статью из журнала Democratization: "The political economy of digital authoritarianism: evidence from the Iranian regime’s implementation of technology". Это кейс-стади, но довольно оригинальный, потому что автор материала подходит к изучению цифрового авторитаризма не как просто суммы практик по использованию IT автократиями, а как к институциональной системе, которая объединяет государство как пользователя технологий, частный сектор — как их разработчика и поставщика, импортеров — как посредников, и общество — как объект, на который эти самые технологии и направлены. И это правильно: технологии сами по себе не работают определенным образом без соответствующих структур и правил игры.

Цифровой авторитаризм в Иране существует благодаря запросу государства на повышение эффективности контроля над обществом, готовности иранских и иностранных фирм поставлять властям технологии и жестким санкциям, ограничивающим импорт в страну нужных технологий.

Так, иранскому государству удалось выстроить собственный национальный интернет, очень напоминающий то, к чему, вероятно, стремятся российские власти, — с помощью трех механизмов.

Во-первых, власти используют экономические стимулы: манипулируют ценами на интернет-трафик, устанавливая более дешевые тарифы на посещение национальных сайтов (или даже бесплатное посещение отдельных сайтов) с помощью госсубсидий. Более того, после массовых протестов 2022–2023 годов государство повысило стоимость внешнего интернета на 34%. Все это нужно для того, чтобы манипулировать поведением потребителей и владельцев сайтов. Первым приходится платить больше за посещение иностранных сайтов или использование VPN. У вторых появляется больше стимулов регистрировать сайты именно в национальном интернете.

Во-вторых, государство поддерживает появление национальных приложений. Так, вместо Telegram в стране есть мессенджер Soroush, вместо YouTube — Aparat, вместо Twitter — Virasty, а вместо Netflix — Filmio. Поскольку в честной конкуренции эти аналоги победить не могут (они либо объективно хуже, либо иранцы не доверяют своим приложениям — интересно, почему же), иностранные сервисы блокируются или «замедляются».

В-третьих, за последние годы Иран выстроил развитую инфраструктуру блокировок: государство может изолировать национальный интернет от международного, блокировать отдельные сайты и сервисы, замедлять трафик или вообще устраивать тотальный шатдаун мобильного или кабельного интернета на отдельных территориях. У этой системы есть и свои экономические интересанты — импортеры подсанкционного оборудования, необходимого для блокировок, и зарубежные поставщики.

Однако периодические отключения сети приводят к конфликтам между государством и бизнесом. Несмотря на то что иранская экономика далека от идеалов свободного рынка, телеком является очень развитой и конкурентной сферой благодаря тому, что в 2000-х государство охотно раздавало лицензии на ведение деятельности множеству разных игроков. Да, все эти годы частные фирмы активно сотрудничали с режимом и помогали ему выстраивать инфраструктуру цифрового авторитаризма, однако периодические шатдауны приводят к серьезным экономическим потерям для них. Не стоит забывать и об уроне от блокировок для остального бизнеса, который все еще серьезно зависит от зарубежных сервисов.

Поэтому иранский режим и продолжает развивать свой национальный интернет, чтобы в случае шатдаунов отрезать страну от внешнего трафика, сохраняя работоспособность национальных сервисов и не вызывая, таким образом, негатив в свой адрес.

Увидеть параллели с нынешней РФ тут несложно — и в плане практик, и в плане общих проблем. То, что одни подглядывают за другими, удивлять не должно.