Я часто сталкиваюсь с мнением, что после 24 февраля в России изменился тип политического режима. Обычно сторонники такой точки зрения ссылаются на беспрецедентный рост репрессивной активности государства и снижение уровня конкурентности выборов — и правда, с этими фактами трудно поспорить. Из этого делаются выводы, что в России теперь не электоральный, а закрытый авторитаризм. На мой взгляд, выразители такой позиции совершают сразу три ошибки: 1) думают, что снижение конкурентности выборов автоматически говорит о конце электорального авторитаризма; 2) считают, что между уровнем репрессивности и типом авторитарного режима есть строгая линейная связь; 3) эмоционально воспринимают строгие политологические термины.

Начнем с определения текущего политического режима в РФ — персоналистский электоральный авторитаризм. Он электорален по способу обретения и передачи власти — через несвободные, нечестные и неконкурентые выборы, а также персоналистский, поскольку власть сконцентрирована в руках одного человека и группы его приближенных. Думаю, почему режим все еще персоналистский, объяснять не следует, лучше поговорим о выборах. Политолог и вообще-то главный автор концепции «электоральный авторитаризм» Андреас Шедлер, довольно удачно описывает, чем отличаются выборы при таком недемократическом режиме от выборов при закрытой автократии:

— Они имеют политический характер — выборы служат механизмом назначения на государственные посты, то есть это не ситуативные плебисциты-референдумы по тем или иным вопросам.
— Происходят регулярно.
— Инклюзивные — проводятся по принципам всеобщего активного избирательного права, без ограничений для отдельных социальных групп.
— На них избираются высшие политические институты — парламент и/или президент.
— Многопартийные — даже выборы с ограниченной конкуренцией остаются таковыми.

Как вы видите, даже сейчас РФ удовлетворяет всем этим критериям и поэтому не может считаться закрытым авторитарным режимом.

Теперь перейдем к репрессиям. В очередной раз на этом канале советую ознакомиться со статьей "The three pillars of stability: legitimation, repression, and co-optation in autocratic regimes" (2013) — в ней отлично объясняется, на чем держится любой авторитарный режим. Легитимация — это обеспечение согласия населения, элит и внешних сил с тем, что правящая элита находится на своем месте. Репрессии — использование насильственных методов для подавления оппонентов. Кооптация — включение в систему власти потенциально опасных для нее элементов, плюшки в обмен на лояльность. Репрессии — это всего лишь набор тактических инструментов, которые используются вкупе с остальными в зависимости от ситуации, не более. Репрессивность режима может ситуативно повышаться, а затем и спадать. Восприятие роста репрессий как линейного необратимого процесса — это явно следствие нашей общей травмы, вызванной массовыми репрессиями в сталинский период (хотя на самом деле они тоже происходили нелинейно, просто об этом все забывают).

Понятно, что закрытый авторитарный режим может часто обращаться к репрессиям для обеспечения стабильности своей власти, потому что, в отличие от электорального авторитаризма, у него нет такой фичи как выборы (пускай даже имитационных), которые работают на его легитимацию и позволяют кооптировать часть оппозиции. Но сам факт большего использования этого инструмента не превращает тот же электоральный авторитаризм в закрытый. Хороший пример для понимания — репрессивная кампания в Турции после провальной попытки военного переворота в 2016 году. Более 100 000 уволенных с госслужбы, около 80 000 задержанных, число отправленных в тюрьму — тысячи и точное число неизвестно, сотни организаций — закрыты. При грубом переносе этих цифр на нашу страну масштаб репрессивных активностей становится еще более ощутимым. При этом Турция все равно остается конкурентным электоральным авторитаризмом, где оппозиция может даже побеждать на некоторых выборах, а Россия — гегемоническим электоральным авторитаризмом, где избирательные процедуры находятся почти под полным контролем власти.