и плачешь там?» — Но тишь летит навстречу.
которая повсюду здесь маячит?
«Не ты ль, Господь? Пусть мысль моя дика,
Молчанье. Тишь. — «Не ты ли, Гавриил,
Но что ж лишь я один глаза открыл,
«Нет, это я, твоя душа, Джон Донн.
Ты с этим грузом мог вершить полет
Ты птицей был и видел свой народ
повсюду, весь, взлетал над скатом крыши.
И Ад ты зрел — в себе, а после — в яви.
в печальнейшей — из всех страстей — оправе.
И с Океаном этим ты встречался:
со всех сторон лишь тьма, лишь тьма и вой.
Но этот груз тебя не пустит ввысь,
откуда этот мир — лишь сотня башен
И климат там недвижен, в той стране.
Поля бывают. Их не пашет плуг.
вбежит туда, плутая в страхе чащей,
в своей долине, там, вдали лежащей.
Спокойный взгляд скользит по дальним крышам.
Здесь так светло. Не слышен псиный лай.
И он поймет, что всё — вдали. К лесам
и бедный конь — всё станет сном библейским.
Ну, вот я плачу, плачу, нет пути.
Да, да, одной. Забыв тебя, мой свет,
бесплодного желанья плыть вослед,
Но чу! пока я плачем твой ночлег
смущаю здесь, — летит во тьму, не тает,
Не я рыдаю — плачешь ты, Джон Донн.
покуда снег летит на спящий дом,
свой чистый путь и жажду жизни лучшей
которая сейчас закрыта тучей.
а светский путь, хотя, должно быть, грешен,
над серою толпой пустых скворешен.
Подобье птиц, и он проснется днем.
пространство меж душой и спящим телом.
оно все тот же хлеб на свете мелет.
то кто же с нами нашу смерть разделит?
Со всех концов. Уйдет. Вернется снова.
во мраке иногда берет иглу портного.
Спи, спи, Джон Донн. Усни, себя не мучь.
Того гляди и выглянет из туч
1963 г.

3. Работа с интонацией, то есть уход от монотонности звучания.
Здесь, конечно, хорош Маяковский. Уж он-то умел светить в сто солнц!

Владимир Маяковский. Необычайное приключение
Имар Лаку: литературный дневник
Необычайное приключение, бывшее с Владимиром Маяковским летом на даче


В сто сорок солнц закат пылал,
в июль катилось лето,
была жара,
жара плыла –
на даче было это.
Пригорок Пушкино горбил
Акуловой горою,
а низ горы –
деревней был,
кривился крыш корою.
А за деревнею –
дыра,
и в ту дыру, наверно,
спускалось солнце каждый раз,
медленно и верно.
А завтра
снова
мир залить
вставало солнце ало.
И день за днём
ужасно злить
меня
вот это
стало.
И так однажды разозлясь,
что в страхе все поблекло,
в упор я крикнул солнцу:
«Слазь!
довольно шляться в пекло!»
Я крикнул солнцу:
«Дармоед!
занежен в облака ты,
а тут – не знай ни зим, ни лет,
сиди, рисуй плакаты!»
Я крикнул солнцу:
«Погоди!
послушай, златолобо,
чем так,
без дела заходить,
ко мне
на чай зашло бы!»
Что я наделал!
Я погиб!
Ко мне,
по доброй воле,
само,
раскинув луч-шаги,
шагает солнце в поле.
Хочу испуг не показать –
и ретируюсь задом.
Уже в саду его глаза.
Уже проходит садом.
В окошки,
в двери,
в щель войдя,
валилась солнца масса,
ввалилось;
дух переведя,
заговорило басом:
«Гоню обратно я огни
впервые с сотворенья.
Ты звал меня?
Чаи гони,
гони, поэт, варенье!»
Слеза из глаз у самого —
жара с ума сводила,
но я ему —
на самовар:
«Ну что ж,
садись, светило!»
Черт дернул дерзости мои
орать ему, —
сконфужен,
я сел на уголок скамьи,
боюсь — не вышло б хуже!
Но странная из солнца ясь
струилась, —
и степенность
забыв,
сижу, разговорясь
с светилом
постепенно.
Про то,
про это говорю,
что-де заела Роста,
а солнце:
«Ладно,
не горюй,
смотри на вещи просто!
А мне, ты думаешь,
светить
легко.
— Поди, попробуй! —
А вот идешь —
взялось идти,
идешь — и светишь в оба!»
Болтали так до темноты —
до бывшей ночи то есть.
Какая тьма уж тут?
На «ты»
мы с ним, совсем освоясь.
И скоро,
дружбы не тая,
бью по плечу его я.
А солнце тоже:
«Ты да я,
нас, товарищ, двое!
Пойдем, поэт,
взорим,
вспоем
у мира в сером хламе.
Я буду солнце лить свое,
а ты — свое,
стихами».
Стена теней,
ночей тюрьма
под солнц двустволкой пала.
Стихов и света кутерьма
сияй во что попало!
Устанет то,
и хочет ночь
прилечь,
тупая сонница.
Вдруг — я
во всю светаю мочь —
и снова день трезвонится.
Светить всегда,
светить везде,
до дней последних донца,
светить —
и никаких гвоздей!
Вот лозунг мой
и солнца!