Одна из самых классных вещей, которая меня плотно и прочно держит в зависимости — от выискивания и познавания всякой истории, в том числе музыкальной — живые когда-то люди.

Я просто тащусь от любых следов того, что у тех творивших,
вот у всех этих гениальных гениев из учебников с мраморными бюстами и гордыми памятниками,

был какой-то быт, что-то их смешило, что-то их злило и выбешивало, как они не стеснялись в выражениях, как они горевали, как они вляпывались в какие-то глупости,
и огромное счастье, что многое дошло до нас.

Даже если оно переврано. Оно живое.

Россини, на гроздь винограда от своего друга поинтересовавшийся, зачем ему вино в капсулах.
Маттезон и Гендель, подравшиеся на репетиции, да так, что дошло до шпаг — и от смерти одного из них (забыла, кого) спасла металлическая пуговица.
Джезуальдо, заказавший убийство жены с любовником. Потому что он князь, и мог себе позволить.
Вичентино, у которого так бомбило от проигрыша спора с Лузитано о музыке, что его «я не договорил» вылилось в целый огромный трактат и монструозный клавесин с 36 клавишами в октаве (против обычных 12).
Виадана, в своём предисловии к Concerti ecclesiastici в одном из пунктов написавший «посмотрите, пожалуйста, партии» (спустя 400 лет всё ещё жиза).
Бах, наплодивший двадцать детей и половину из них похоронивший, потому что времена были жуткие.
Шютц, создавший себе новый жанр — Маленькие духовные концерты — потому, что от всей капеллы в Дрездене из-за Тридцатилетней войны осталось меньше десяти человек.
Фробергер, которого ограбили в Лондоне, и он устроился надувать мехи органисту, разок сыграл сам (ни разу, конечно, не выпендриваясь, ага); который написал музыкальный триллер о том, как они с пацанами ночью напились на корабле, один из них упал в Рейн посреди ночи (у Рейна течение со скоростью как у велика), и они всё в том же состоянии проводили спасательную операцию.
Прокофьев, написавший какое-то соло страшно неудобным для трубачей ровно для того, чтобы у них была очень красная рожа и очень надутые щёки.
Элизабет де ля Герр, не стеснявшаяся писать «великих музыкантов достойна я славы» во времена, когда женщине полагалось быть украшением.

Они были такими же, как мы. Они решали те же задачи — зарабатывали деньги, организовавали быт, учились сами и учили детей, разруливали сложности, общались с друзьями, недругами, начальством, издателями, ставящими палки в колёса случайными идиотами, помогавшими просто своим присутствием собратьями по духу и разуму.

Их музыка — это след от жизни.

Наверное, меня поэтому всегда ужасно бесили уроки по истории музыки что в школе, что дальше (не у всех, конечно!, но учебники…). И этим же, на самом деле, академический дискурс в целом.
Те, кто слишком серьёзно к себе относится, и из себя делают мраморных истуканов, и с коллегами пытаются проделывать то же самое.

Мраморные истуканы — мертвы.

А музыка — живая.

_____

(Песенка про дураков чудного немецкого ренессанса, естественно, прикреплена нарочно — кто из нас живых не дурак?)