Это была колония для несовершеннолетних:
Мать говорила — начинать надо оттуда.
Там я провел детство и отрочество.
Потом я еще много лет
Жил в тюрьмах и психбольницах —
Точнее, отдыхал там
От общества нормальных, законопослушных граждан.
(Отдыхать приходилось часто,
Хотя особой разницы я не нашел —
Разве что в тюрьме не так опасно,
Потому что есть конвойные и надзиратели,
А в психушке спокойнее,
Потому что для буйных есть уколы
и смирительные рубашки.)

Там я и полюбил свою новую родину —
Ведь должен же ее любить хоть кто-то чужой,
Ежели все свои ее ненавидят.
Она была сказочно безобразна —
Хотя мне говорили,
Что раньше, около тысячи лет назад,
Она была сказочно прекрасна,
Но я не поверил.
Теперь этому очень трудно поверить.

У всех несовершеннолетних,
Сбежавших оттуда,
Жизнь кончалась, когда кончалось отрочество:
Они умирали в шестнадцать лет,
А потом их души обитали в психбольницах,
Но уроки, постигнутые там,
Не могли сделать из них полноценных граждан.

А когда я совсем повзрослел,
Мама сказала, что отныне
В дома скорби
И места лишения свободы
Мне путь заказан:
Я не должен скорбеть,
Я должен захлебнуться волей
И жить среди моего народа —
Среди Внуков Божьих,
Как они себя называли.

Их страшно бесило мое уродство —
И физическое
(Они думали, что я прозрачен,
Хотя я только ничего не весил),
И умственное
(Им казалось, что я напрямую
Подслушиваю их мысли,
Хотя подслушивать было нечего).

А я утешался мыслью,
Что мое убожество помогает им постичь
Собственное совершенство.

— Гедеон, "Евангелие от мрака"