Все о: •творчестве •писательстве и фикрайтерстве •мелочах, хедканонах и прочем, что касается пера, чернил и бумаги В КАНАЛ НЕ ПРИНИМАЮТСЯ ЛЮДИ С ТЕЛЕГОЙ
В его ушах этот вопрос словно ударом вдребезги по стеклу личности.
Почему? В этом не было никакого обвинительного контекста. В этом не было ничего, что могло бы дать ему повод для грусти. И он молчал, молчал безразлично так, будто ему правда было все равно. И, может быть, это было так, и ему было все равно. Но он знал, что просто больше не ощутит прохладных губ, нежно касающихся его невесомостью. Он получил бы жаркие обьятия и распаленное сердце, но ему нужны были в тот момент сдержанные касания, слова, разговоры и вечно спокойная улыбка. Он знал, что не получит их более, знал, что он не услышит этого голоса так же нежно, как хотелось бы.
И хуже было другое. Ему некого было винить в этом. Его не бросали из отношений, не предавали в них, не отрекались от него. Он просто впервые выбрал чужого человека, а не себя. Он дал свободу от себя, от своих невзаимных чувств. Он пересек эгоизм ради любви, что рарушило ее так же насквозь, как пронзило его сердце. Его первый краткий поцелуй в губы был пропитан горечью, ведь тот был не от чувств, а от благодарности. Что он сделал выбор в сторону любимого, а не в свою. И эта болезненность от касаний разраслась в нечто куда более худшее, чем было. Все касания руками и губами его любви было издевкой и не более, ведь получать их и это искреннее "спасибо" было хуже любого предательства. В предательстве он бы мог ненавидеть, ругаться, кричать и бить.
Здесь он не мог ничего.
Его выбор был правильным.
И от этого выбора он потерял единственного человека, понравившемуся ему за всю жизнь, добровольно. И так как винить стало некого...
Мне далось очень многих трудов пересилить себя и начать вести канал
Я очень трясусь за свою безопасность и анонимность, меня очень сильно волнуют рейды/сваты/доксы и прочая херня распространяющаяся, я очень переживаю за любое участие себя в других каналах. Я не оставляю о себе никакой цифровой след в соцсетях, я не существую в половине каналов за которыми слежу, потому что не подписываюсь на них из целей не быть где-то замеченной в списках с доступом к своему юзернейму
Я паранойик в интернете и, на самом деле, все вы здесь это очень крепкие выстроенные стены, в которые я могу пустить таких людей как вы. Все ваше присутствие здесь очень ценно для меня и на самом деле каждому здесь я доверяю достаточно, чтобы быть в одном небольшом пространстве
Надеюсь, что вас не тяжелит наша камерная атмосфера
Давай, расцарапай мне спину так, чтобы достать до сердца И мне и тебе этого хочется, и мы с тобой не устали ещё Дай спрятать своё одиночество в твоём влажном влагалище Дай целовать твоё тело, а пока ты займёшься моим хуем Забыть, что на самом деле я всё ещё люблю другую Решить, что всё это неважно, послать все чувства нахуй Пока ты такая влажная, пока я могу тебя трахать Пока мы самые родные, пока мы самые близкие Дай мне ещё кокаина и налей мне немного виски
Ладно я — у меня нет выхода, но ты почему такая нежная? От первого вдоха до последнего выдоха сожги всю свою одежду Чтобы ты была постоянно голая, я хочу, чтобы ты ещё громче кричала Запей мою сперму колой, и мы снова начнём сначала Чтобы, не быть такими одинокими, ты до утра будешь со мной Есенин кровью писал последние строки — я напишу слюной Которой почти уже нет из-за мета, я за две недели дошёл до края Ты не знаешь, почему я делаю это, а я, кажется, знаю
Ло в первые свои перемещения, когда еще эмоционально воспринимал каждую болючую потерю близких людей, был навязчив, желая заглушить эмоции. Он думал, что сходит с ума без человеческого тепла рядом. Он любил касания, любил объятия, дружеские поцелуи в щеку и тактильность.
При встречах с друзьями он жал руки, обнимался, вел их под локоть. С теми, с кем у него появлялась связь и чувства, он был готов не вылезать из постели. Ему была необходима близкая, чувственная любовь.
В конце концов, Ло охладел и стал спокойнее к каждому затруднённому дыханию, когда он видел знакомые, но совершенно неизвестные его памяти, черты в других людях. Его любовь была платонической. На предложения идти дальше он пожимал плечами с нейтральным "я не против". Он принимал объятия, но никогда не лез первым. Никогда не тянулся взять за руку в ответ.
Занятие любовью превращалось в чувство, будто с каждым разом он предает себя. Предает того, кто с ним рядом. Будто не дает человеку то в ответ, что дает он. Ему казались неискренними давно изученные поцелуи в шею, слова, сказанные в удовольствии, движения, язык тела. Даже с редкими людьми, которых он искренне любил. Даже если отвечал взаимностью.
Однажды, после того, как его по-дружески, радостно улыбаясь, целует в щеку Иветт, Ло вздрагивает и неожиданно для себя дергается в сторону.
Ему было страшно начать все сначала. Снова. Снова привязаться.
Ло не принципиально, в какой позиции он оказывается со своими партнёрами. Но каждый интим заставляет его задуматься о чувстве чего-то забытого и тяжелого.
Он подсознательно понимает, что каждый раз чужие руки неосознанно напоминают ему чьи-то еще, но не помнит, кто именно целовал его под коленкой или шептал забвенно комплименты в ухо. Не помнит, кто именно ласково гладил его по голове и обнимал, запыхавшегося и растрепанного, а кто утыкался в его грудь, мыча что-то о том, как ноет поясница.
Ло не знает, откуда он вкурсе, где кусать, целовать или мягко лишь подуть, чтобы сделать приятно. Не знает, почему он неосознанно ищет взглядом родинки на теле, на котором их и не было в помине.
Ло не знает, почему после того, как к нему прикасаются, его сердце сжимается и болезненно стучит. Будто он нарушил обещание, которое давал кому-то еще. Обещание быть верным, отдавать свое тело лишь одному человеку. Когда-то давно. Когда-то...много кому.
На душе было тяжело. Но каждый раз это чувство заканчивалось, когда эмоции заполняли и давали ощутить себя настоящим. Ничего...можно попробовать еще один раз.
