Я совершенно не хотел вмешиваться в историю Иакова Воронцова. Есть уголовное дело, есть обвинение, есть защита и есть суд. Именно суд должен установить виновность или невиновность человека. Но сегодня Exclusive.kz публикует интервью адвоката Галыма Нурпеисова, в котором называется моя фамилия и сообщается вполне конкретный факт: якобы 16 сентября я присутствовал на судебном заседании, у меня возник конфликт с Воронцовым, после чего я покинул зал.
Есть одна проблема: меня на этом заседании вообще не было. Следовательно, не было и описанного «конфликта».
Для адвоката вряд ли требуется объяснять разницу между оценочным суждением и утверждением о проверяемом факте. Мое присутствие в конкретном месте, в конкретный день, участие в конкретном судебном заседании и якобы произошедший там конфликт, - это не мнение, не предположение и не адвокатская позиция. Это сообщение о фактах, которые объективно проверяются на соответствие действительности.
Более того, мое имя вводится в публичный оборот не просто как имя частного лица, а фактически как официального представителя Православной Церкви Казахстана, и этот недостоверный «факт» используется в построении версии о некоем церковном следе в уголовном процессе. Поэтому предлагаю господину Нурпеисову для начала подтвердить свои слова.
Где именно Вы видели меня в суде 16 сентября?
И маленькая юридическая ремарка: распространенное через СМИ утверждение о конкретном факте это не кулуарный разговор. Если такое утверждение не соответствует действительности и затрагивает честь, достоинство или деловую репутацию лица, законодательство предусматривает вполне конкретные способы защиты, включая опровержение. Далее в публикации появляется удивительная конструкция о «представителях русского духовенства». Что это вообще за юридическая или хотя бы социологическая категория? Если речь обо мне, то я по национальности не русский. Особенно странно видеть подобную этническую маркировку духовенства в материале, где одновременно рассуждают о межнациональных отношениях. Еще эффектнее история о том, что Воронцов якобы собирался совершать богослужения на государственном языке. Адвокату вообще известно, на каком языке совершаются богослужения в Православной Церкви Казахстана и какое отношение внутренний вопрос богослужебного языка имеет к предмету уголовного дела? Тут возникает простой вопрос: для какой конкретно общины Воронцов собирался служить на казахском языке? И что он для этого сделал, интересно? Были прихожане, которые его об этом просили? Есть такая община? Тогда назовите ее. Иначе это не юридически значимый факт, а красивая декорация для заранее выбранной версии.
Теперь главное.
Да, прихожане ранее обращались в правоохранительные органы в связи с публичными высказываниями Воронцова, усматривая в них признаки деяний, предусмотренных ст. 174 УК РК. И они имели полное право обратиться. Решать вопрос о наличии либо отсутствии состава уголовного правонарушения, так компетенция государства, а не заявителей.
Однако нынешнее обвинение касается незаконного обращения с наркотическими средствами без цели сбыта. Это совершенно иной предмет доказывания. И вот здесь хотелось бы услышать от защиты не политическую публицистику, а юридически внятную причинно-следственную связь.
Какое отношение Православная Церковь имеет к веществам, являющимся предметом уголовного дела?
Адвокат на вопрос о том, кто именно якобы хочет заставить его подзащитного замолчать, Церковь или власти, предпочитает не отвечать. И правильно. Трудно искать черную кошку в темной комнате, особенно если ее там нет.
Или, может быть, представители Церкви приобретали эти вещества? Хранили? Перевозили? Передавали Воронцову? Присутствовали при их обнаружении? Являются свидетелями соответствующих обстоятельств? Передавали следствию доказательства по этому эпизоду? Что конкретно связывает Церковь с предметом обвинения? предъявите доказательства.
P.S.
21 сентября редакцией была сделана поправка в текст и принесены извинения.