Когда мне было лет 10–12, я в первый и последний раз услышал термин «щенячья проза». Это тот случай, когда хочется громко пролаять, но вместо этого выходит только жалобный скулёж. Вместо рыка — тихий писк. Вместо звериного оскала — поджатый хвост.

Термин этот использовался в отношении фантаста середины 90‑х — начала 2000‑х, и, если мне не изменяет память, использовался писателем по отношению к самому себе. Мол, все мои тексты, все мои рассказы и романы — это щенячья проза: зубы показать хочется, но не выходит. Кто конкретно это был из этого уважаемого блока авторского цеха, я не помню, но помню, что уже тогда почувствовал их вайб — вечно сомневающихся, рефлексирующих и с завидным постоянством ставящих своих главных героев в ситуации, аналогичные тюремным загадкам про два стула, и наблюдающих, как их герои с ними успешно (а иногда не очень) справляются, выбирая третий вариант, порой назло всем и даже самим себе.

Прошло пятнадцать лет. Я уже успел забыть и автора, и тексты, и рассказы. Осталось только это сравнение, которое, как мне тогда казалось, очень классное и точное — идеально описывающее творческие муки сомневающегося художника. Мол, в этом ключевая сложность любой творческой единицы. У писателя — найти слог. У художника — найти взгляд. У музыканта — найти звук. А пока ты его не нашёл, все твои попытки — это щенячья проза. Щенячья мазня. Щенячья какофония.

Прошло ещё пять с лишним лет, и я понял, что это вообще не беда, а счастье. Счастье, когда ты можешь хотя бы издать звук, писк, хотя бы жалобный скулёж. И что гораздо хуже, когда ты его затыкаешь, не пускаешь и не даёшь возможности разнестись по деревенскому двору. Пускай и на смех курам, их цветастым петухам и прочей живности.

Я не писатель и даже не блогер, но точно знаю это чувство, когда ты заткнул в себе этот голос.

Например, я немало (а даже много) написал в стол. Хватило бы на ещё один блог. И оно лежит там не потому, что мне не нравится, а, скорее, наоборот: там есть очень пронзительные для меня тексты, но они получались слишком личными. Настолько, что я на всякий случай давал их сначала прочитать самым близким людям с вопросом: «Можно ли вообще это публиковать?» — и они мне говорили, что это перебор. Что нельзя. Мол, это уже даже не душевный стриптиз, а что‑то похуже.

Но невыложенный в общий доступ текст — это не так критично. Если ты выговорился хотя бы для себя и это увидел круг самых близких людей, то тебя хотя бы услышали. И не так важно, что это было — скулёж или громкий лай. Главное, что он вырвался из горла, нашёл свой путь и слушателя.

Бывают вещи гораздо хуже.

Когда рык застревает не на языке, не в горле и не в груди, а в самом зародыше. Когда ты понимаешь, что не можешь даже заскулить. И я сейчас не про то чувство, когда на человека нападает оцепенение от страха и он впадает в ступор. Нет. Я про то чувство, которое похоже на те ощущения, когда человек впервые в жизни не смог заплакать. Просто не получилось, хоть и хотелось. А потом это стало нормой. Когда поперёк груди проходит холодная перегородка, которая разрезает тебя пополам, а ты резко перестаёшь чувствовать и ощущаешь уверенное ни че го. Подобно лезвию иллюзиониста, который разрезает красивую ассистентку пополам, а она весело улыбается, и зрителю кажется, что с ней ничего не происходит.

И вот тогда ты понимаешь, что, будь ты писателем, не выдал бы по этому поводу даже щенячьего писка. Будь ты художником, ты бы никогда это не написал. Будь ты музыкантом, то никто и никогда бы об этом не услышал. Потому что ты захлебнулся. Децибелы превысили критическую норму, а предохранители благополучно перегорели, оставляя тебя в аварийном режиме.

И вот проглотить этот комок в миллион раз хуже, чем суметь выдать хоть что‑то.

Пускай даже это будет не суровый рык, а жалкий щенячий скулёж.