Последний раз я был в Павлово на его похоронах. Мы с отцом и моими двоюродными братьями Лёшкой и Мишкой пили на небольшой кухне и очень много разговаривали, а я невольно вспомнил как за лет пять до этого дядя мне рассказывал, что в их с папой детстве похороны были максимально шумным, если не сказать разудалым, праздником, поскольку во время проводов в последний путь было принято пускать любого человека, который пришел на поминки, что приводило к тому, что вся местная пьющая братия всегда знала на какой улице кто умер и никогда не упускала случая принять участие в таком «торжестве». Все как в анекдоте про «порвали два баяна» только наяву. И еще рассказывал, как один его знакомый в девяностые ушел вечером прогуляться и, как это часто бывало в то время, не вернулся. А через несколько дней разбухшее до неузнаваемости тело выловили в Оке. Вся семья знакомого, убитая горем, организовала похороны и поминки, на которые пришли все родственники, друзья, близкие и как раз те самые местные скоморохи-алкоголики. А посреди этого праздника жизни и смерти неожиданно отворилась дверь, а на пороге стоял как ни в чем не бывало «усопший» - живой, здоровый, хоть и слегка помятый. Он вошел в зал и с интересом, как ни в чем не бывало поинтересовался, а что здесь, собственно говоря, происходит. Как потом выяснилось, он настолько сильно в тот вечер запил, что пропал на несколько дней, а в реке выловили совершенно другого человека. Остается только догадываться, пережил ли этот знакомый свои похороны после того, как на него стопроцентно обрушился праведный гнев его супруги.

По тому какие жизненные истории любил вспоминать мой дядя, можно сделать некоторые выводы о том, каким он был человеком. Совершенно точно можно сказать, что он был весьма далек от идеала, но в нем было то, что я ценю в людях больше всего. Независимость и внутренняя сила. Он был таким рок-н-рольщиком местного окского разлива и в нем всегда ощущалась какая-то безумно мощная аура и энергетика, которая заполняла собой абсолютно всё пространство, как только он заходил в помещение. Когда он говорил про то, что кто-то проминает это самое пространство, то он знал об этом всё и мог бы написать учебник, добавить к нему задачник, а заодно снабдить это все парой дополнительных методических пособий. Я его очень сильно любил, и каждый раз, когда меня называют эЛэМом, я невольно вспоминаю ГэФэ. Честно говоря, я не припомню, чтобы к кому-то еще кроме него, папы и меня так сокращенно обращались на постоянной основе. Да, мы часто за глаза в деловой переписке сокращаем фамилию и имя коллег до двух букв, но никогда этого не делаем в личном общении. Папу же часто называли эМэФ, дядю – ГэФэ, а меня соответственно эЛэМом. Можно ли это считать нашим родовым признаком, как то, что у Буэндиа почти в каждом поколении должен был быть свой Ауэрелиано? Наверное да. Как и то, что мы все трое очень часто придерживались неоднозначного и весьма неудобного в первую очередь для нас принципа: «Когда я прав, а прав всегда я» и никогда не стеснялись того, чтобы в очередной раз прощупать границы пространства, которое окружает нас, проверив их на прочность. И тем страшнее ситуации, когда мы друг с другом не согласны, но никто из нас уже давно не подросток, которого довольно легко можно разобрать на запчасти банальной бытовухой и парой жизненных примеров.