***

Холодный воздух Долгопрудного приятно хлестал мелким и мокрым снегом лицо. От бега я часто дышал, выдыхая клубы пара, которые тут же рассеивались в виде переплетенных и бесформенных нитей. Мы играли 11 на 11 на все поле Салюта. Я закрывал правый фланг в обороне и чувствовал себя точно также как когда в 7 лет меня первый и почему-то последний раз отвели в футбольную секцию на том же Салюте. Только он тогда был полностью убитый, с полуразрушенными трибунами, без здания спортивного комплекса, бассейна и всего остального, что сейчас радует жителей моего родного города.

В обороне отрабатывали мы втроем. Я, Ярослав и Олег. На троих нам было чуть больше века, но справлялись мы нормально, хотя и подкалывали друг друга, что в нашем возрасте бегать за студентами уже тяжеловато.

Я стоял в центре поля, приводя дыхание в порядок и смотрел как захлебывалась наша очередная атака. Пятнадцать минут игры уже были позади, но счет все также был по нулям. Неприятно ныл голеностоп и пара других связок, но я был счастлив. Мне вспомнилось, как мы приходили на Салют на урок физкультуры в пятой школе и как играли в футбол где-то рядом со стадионом, и как это было по-детски искренне.

Вратарь соперника очень плохо ввел мяч по слишком большой дуге, а игрок соперника стоял и ждал, когда он до него долетит. Время замедлилось и я, как это часто бывает, почувствовал, что мяч будет лететь еще целую вечность. Что-то из детства толкнуло меня вперед и я рванул вперед так, будто мне не 35, а 20. За долю секунды до встречи мяча и соперника, я пролетел перед ним и перехватил мяч. Оказавшись в штрафной, я скатил мяч нашему нападающему, который первым касанием принял его, а вторым отправил по красивой дуге в левую от нас девятку.

Отбив друг другу пять мы медленно двинулись к центру.

"Это ты так больше бегать не можешь?" — спросил меня Ярослав. Я улыбнулся в ответ и пожал плечами и мы продолжили игру.

Сознание прочищалось и меня все меньше тревожили те вопросы, которые так сильно атаковали в уже далеком Таиланде. Они рассеивались, как клубы пара, которые я выдыхал, когда приводил дыхание в порядок и проплывали угасающими буквами перед глазами.

Сложно ли провести границу между настоящим и подделкой? Между искусством и вторичным? Между любовью к человек и желанием, чтобы тебя любили, желанием владеть? Ведь и репродукция может быть лучше исходника, то что трогало как искусство, может оказаться ложью, а желание, чтобы тебя любили, может превратиться в настоящее альтруистичное чувство. Является ли эта граница статичной? Или все неизменно и постоянно, просто меняется наше отношение и понимание?

Скворчевский говорил что определение границы, глобально является самым главным вопросом философии. Скорее всего он прав. Но можно ли считать вопросом то, что нельзя до конца постичь разумом, но очевидно на уровне чувственного опыта?

И не является ли это достаточным?

Вопросы-вопросы.

Я принял мяч из центра и перевел его сильно низом дальше по флангу.

В каждом из нас есть ребенок. И часто это не самый приятный персонаж, который говорит о том, что его обделили и где-то что-то не додали, обидели. Во мне он тоже часто есть и нередко мне что-то говорит. Честно скажу, лучше бы он в эти моменты молчал. Порой это страшно бесит.

Но бывает так, что он снова оказывается тем, счастливым, еще ничем не обиженным и недеформированным маленьким человеком, который если не знает, то точно чувствует гораздо больше меня. Например, он точно знает или чувствует где эта граница. И потому о ней даже не думает. Он принимает мяч из центра и бежит с ним вперед или пасует другу по команде. Он слушает музыку и не думает о концертах и лишних смыслах. С радостью рассматривает картины, даже если это репродукции.

И любит.

Без желания обладать и не требуя ничего взамен.