↑
Потом, да, потом эстафету подхватят. Будет плакат великого художника-графика Бориса Пророкова — «Фашизм — враг культуры» (1939) — где огромный гориллообразный демон с окровавленным топором, при цилиндре, монокле (опять же и немаловажно) и нарукавной повязке со свастикой будет попирать тома Маркса, Эйнштейна и Горького, Вольтера и Ромена Роллана, а довершат адский ландшафт постаменты разгромленных памятников Дарвину и Гейне. Пророков, как будущий фронтовик и как человек идейный, катастрофу предвидел и ей ужасался, однако Дени — вот кому нет в предвидении равных.

Год 1929-й, плакат «Против фашизма» — и снова Дени выводит огромную обезьяну (тупиковая ветвь, сбой системы), бесстрашно прущую на красные копья-клинья. В её как бы лице угадывается проблеск интеллекта, помноженного на лютую злобу — она не отступит, она пострашней любого прообраза По, она сама и есть прообраз ада. Это не политические плакаты. Это клейма икон Красной Империи. «И было в год такой-то явление зла, и ниспослали небеса...» Никто не оказался тогда готов к ниспосланному.

Год 1930-й, плакат «Гнус» — «Вот он прилизанный „культурно-европейски“, в открытой подлости, предательстве нагом, эсдекский гнус склонил свой грязный флаг лакейски перед фашистским сапогом» — стихи Демьяна Бедного и вроде бы ничего особенного — мелкий и вправду зализанный гнус с флажочком социал-демократов. Откуда жуть, откуда холод в сознании? От правой части плаката — от огромного нацистского сапога, увенчанного той самой каской со свастикой. Правая, подавляющая, вбивающая в землю сторона — там нет ни единого слова, только лишь функция. Чтобы делать такие плакаты, надо иметь не просто политическую волю, надо уметь видеть суть, надо уметь прозревать время. Придёт и сапог, и касочка, и Европа утрётся, нагнётся пониже, отхватит по заду и по голове, и отползёт поохивая в сторонку — ждать, когда придёт «красный варвар» — освободитель. А может, они и не ждали даже? В той Европе? А если и ждали, то совершенно точно, что не все. И об этом плакат Дени, он же прямо говорит — общество европейское (правяще-владетельное, так уж точно), оно рыхлое, сопливое, надменное в бессильном чванстве своём, на всё готовое — лишь бы костюм не сменить на робу.

Год 1931-й, плакат «Фашизм на страже» — совсем уже жуткий, тут Дени превосходит сам себя — ничего ведь нет, сплошь многоэтажные дома-тюрьмы до неба, и в них ни живиночки, ни единого признака её. В левом углу мистер — цилиндр, фрак, ружьё с примкнутым штыком, свастика на лацкане. Мистер внимательно наблюдает — чтобы та самая живиночка не посмела даже и к зарешёченному окошку подойти, на свет божий взглянуть — «Фашизм на страже». Какое жуткое, невыносимое словосочетание...

Дени бьёт наотмашь, колокол в голове взрывает мозг, но... Люди не слышат. Европа безмолвствует. Гитлер набирает звериную свою массу, пухнет от «добровольных пожертвований патриотов и друзей Германии». Гитлер вдохновляется Дуче, впрочем, вполне себе умеренно — время восторгов прошло, и он знает, как правильно устроить мир без всяких... сантиментов и лишних людей. Лишние люди не нужны — нужны нелишние удобрения для дружных всходов тысячелетнего рейха.
 
Год 1937-й, плакат «Шагают к гибели своей!» — снова со стихами Демьяна Бедного и с крохотным злобным Троцким в левой части. Он, мерзавец этакий, заманивает двух персонажей справа немедля напасть на СССР. Вроде бы ангажированность, вроде бы политический заказ, но в том и есть и видна рука мастера, заказать можно всё, что угодно, а выйдет правда. Не газета. Хотя и газета тоже. Справа японский милитарист и германский фашист — на вытянутых руках несут бомбу с надписью «Война», а что ещё? Отчего снова жуть и какая-то тошная оторопь? У фрица низ козлиный, дьявольский с копытами низ. С чёрными, блестящими, как сапоги, огромными копытами в окончании волосатых козлиных же ног. А дальше всё переходит в форму, дальше как бы и псевдочеловеческое существо. Дени скрещивает морок и реальность, даёт картинку настоящести в моменте: «Люди! Вы ещё не видите! Но это — совсем уже не люди идут на вас! Это нелюди...» Потерялся Троцкий, будто бы и не про него плакат. Про другое, про то, что действительно страшно.

Однажды Дени произнёс интересный стихотворный спич: «Плакат должен быть ясен и прост — таков плаката пост. Взглянул зритель — мыслью объят, вот это и есть плакат!» Что же ещё нужно?! Увидел — сражён в самое сердце!

А потом была война.

Дени реагирует молниеносно. Его вивисекция (тут не до церемоний — нас истреблять пришли — под корень) политических смыслов врага, как и его зримых образов, стремительна. Он бьёт наверняка, ведь времени на раздумья нет, да и предупреждающий колокол — давно оглох сам от себя.

Год 1941-й, плакат «Зачем свинье культура и наука? — ведь кругозор её до крайности убог: „Майн кампф“ — предел её свиного хрюка, а идеал — фельдфебельский сапог!» (стихи Владимира Крахта). И вот вопрос — свиное рыло Гитлера, огромное, отожранное, нагло и к месту торчащее из чёрного (всё того же самого) сапога, шпора со свастикой, попранные сапогом условные «университет, школа, курсы» — это такой дикий советский агитпром?

Неееет, братцы, сестрицы!!!

Гляньте, что проделывает с нами Дени — везде, во всех плакатах, сапоги ли германские, чёртовы ли копыта — сияют и начищены до запредельного блеска. Форма. Жестоко превалирующая над содержанием. Внешний, чудовищных размеров гардероб, подавляющий внутреннюю волю, саму способность к сопротивлению. Помните фраки, манишки и цилиндры? На мистерах и обезьянах? Знак «высокого», знак принадлежности «к высшему» Дени безжалостно смешивает с дерьмом скотного двора, звериной клетки: «Вас вдохновляют внешние атрибуты? Вы сжигаете книги в рубашке с запонками и в безупречно отглаженных галифе? Извольте тогда и органики — прямо в морду! И пусть вонь пропитает вашу кожу и вашу душу — навсегда!»

Мастер по определению может лишь одно из двух — очаровать и покорить красотой божественного мироздания, либо — ужаснуть адской бездной и смрадом, клубящимся в ней.

Все упомянутые плакаты Дени теперь надо пересмотреть один за другим — неприятное ощущение. Будто к тебе в голову залезла вошь и ест там грязной ложечкой мозг, не спеша, причмокивая и наслаждаясь.

В 1941-м Дмитрий Моор откликнется на случившееся. Словно бы осознав, окончательно приняв страшную суть происходящего, он создаст плакат-окно в инфернальную реальность: «Все на „Г“» — на чёрном фоне четыре желтушного отлива лица, одно над другим — мёртвый Гиммлер, расчётливый Геринг, бесноватый Гитлер, безумный Геббельс. Четыре черепа. Апофеоз вырвавшегося из преисподней зла. Четыре «г», от черепа к черепу складывающиеся в свастику. Если такое найти на улице, скажем, в виде листовки, интуитивно охватит брезгливость, отвратительное чувство прикосновения к какой-то запредельной гадости, которая на тебя ещё и смотрит. Это и называется искусством плаката — ведь задачи у разных плакатов разные — одни поднимают боевой дух, другие формируют правильную и осмысленную реакцию. На то или иное явление...
 
В 1942-м Виктор Дени будто бы ответит на «четыре г» Моора своим плакатом «Убей фашиста-изувера!» Это Геринг, вне всяких сомнений, потерявший даже и мнимое человеческое обличье — кожа-маска сползает с одного глаза, обнажая «лицо», но человеческого там нет. Почему Геринг? Почему не создатель плана «OST» Гиммлер? Потому что Геринг в наибольшей степени холён, «роскошен», как павлин, похож на счастливого борова и производит впечатление почти живого. Этот почти живой стёр с лица земли Сталинград — за один день разрушив 80% всех зданий волнами «доблестного люфтваффе».

Всё «настоящее» в фашизме и есть первородное зло, вывернувшее наизнанку чужую, живьём содранную кожу, в ту кожу влезшее и в ней промышляющее убийством. Вегетарианство Гитлера, как и его безудержная любовь к животным, явления того же порядка. Гитлер говаривал (почитывая бесконечные доносы на рейхсмаршала и рейхсминистра авиации): «Оставьте Геринга в покое! Герман знает, как очаровывать жирных дипломатических свиней! Пусть этим и занимается!» А ещё — истреблением мирных жителей в городах, хотя... С такой-то высоты тех жителей почти не видно. Вдруг их и нет вовсе?
↓